Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 84)
Впрочем, и однодеревенцы и не однодеревенцы простили мне и очки, и пудру и очень шумно, а главное, совершенно искренне аплодировали, когда стало ясно, что дядя Антон выдаст за меня дочку. Аплодировали так, будто я женился не по ходу пьесы, а на самом деле.
Сразу же после спектакля Наталья Сергеевна уехала к матери в Зарубинки, чтобы каникулы провести там. На это же время к себе в деревню ушла и школьная сторожиха. И в школе я остался в полном одиночестве.
ЛЕСНАЯ ЦАРЕВНА
Я жил в школе, а не дома, в деревне, не только потому, что в школе у меня была отдельная комната и там мне никто не мешал, но еще и потому, что для школы, хотя и в малом количестве, все же отпускался керосин. Дома я должен был довольствоваться лучиной либо коптилкой, а тут в моем распоряжении самая настоящая керосиновая лампа, правда, не «молния», но все-таки лампа. Если же сказать совсем точно, то и не лампа, а совсем небольшая лампочка. Но в тогдашних условиях и она, эта маленькая лампешка, могла показаться просто роскошной. Вот эту роскошь я и зажигал по вечерам и подолгу читал или писал под ее, прямо скажем, весьма скудным светом. Я при этом забывал даже предостережения глазных врачей, которые не рекомендовали мне ни читать, ни писать при вечернем освещении, тем более таком ненадежном.
Впрочем, книг я прочел мало, потому что в школе их почти и не было. А бумаги перепортил порядочно. Писал главным образом стихи. Стихи, конечно, плохие, хотя в то время я, наверно, был несколько иного мнения о них. Тогда я не умел работать над стихами и даже не представлял сколько-нибудь реально, какой это адский труд писать хорошие стихи. Я писал, как писалось. Конечно, кое-что зачеркивал и переправлял, но все это была работа вслепую. И вряд ли от моих поправок стихи становились лучше.
Но если по вечерам я все-таки что-то делал и от этого была известная польза, то дни у меня проходили совершенно бесполезно. С утра и до вечера я только и делал, что ждал, ждал даже тогда, когда понял, что
Еще летом, когда я работал в волисполкоме, кто-то познакомил меня с очень молодой девушкой Христиной, пришедшей в Глотовку на почту. Христина, или Христя, как ее обычно называли, считалась «не нашей», потому что жила она не в Оселье и не в Глотовке. Отец ее был лесником и жил вместе со своей семьей в лесной сторожке, прямо в лесу, недалеко от деревни Высокое и верстах в шести-семи от Глотовки. Приехал он в нашу местность из Белоруссии. По-видимому, это было в четырнадцатом году, когда началась первая мировая война. Здесь он поступил лесником к одному из лесовладельцев. После Октябрьской революции, когда все леса и земли перешли в руки Советского государства, лесник остался на своем месте, продолжая охранять лес, но теперь уже не частный, а государственный. Я, впрочем, ничего этого не знал до встречи с Христиной.
Раза три, причем один раз уже осенью, мне пришлось провожать Христину. И должен сказать, что в этом было что-то приятное для меня, радостное, может, даже праздничное.
О многих девушках и, наверно, о Христине тоже сложилась веселая, задорная народная частушка.
Христину и в самом деле можно было назвать маленькой, а фигурка ее казалась особенно аккуратной и слаженной. На нее приятно было смотреть.
Одевалась Христина скромно, даже бедно. Но к ней всегда шли ее незамысловатые наряды. И лицо у нее было милое и приятное. Правда, чуточку портил лицо нос: он был, пожалуй, великоват. Я, однако, старался не обращать на это внимания, в чем мне очень помогала близорукость.
Провожая Христину, я шел рядом с ней через деревню Оселье, затем по осельскому полю, за которым начинался лес. Тут уж я мог взять Христину под руку, здесь этого никто не видел и потому не мог ничего насплетничать о девушке.
Дойдя до середины леса, мы сворачивали влево на дорожку, которая и вела к дому лесника. По этой дорожке мало кто ходил и почти никто не ездил. Она лежала перед нами вся зеленая, мягкая, тихая и даже какая-то таинственная.
Вспомнив, очевидно, о какой-то сказке, я однажды сказал Христине:
— Да вы же, Христина, словно лесная царевна здесь!
— Какая там царевна! — с горечью ответила девушка. — Просто вы ничего не знаете еще…
Я действительно не знал тогда, что была Христина вовсе не Лесной Царевной, а скорее Золушкой. Однако в сказке Золушка в конце концов становится принцессой, а у Христины никаких перемен так и не произошло, нет.
Христина ни разу не позволила мне проводить ее до самого дома. В определенном месте она останавливалась и говорила:
— Ну вот здесь мы и расстанемся.
— А почему, — спрашивал я, — кого вы боитесь?
— Да я, может, и не боюсь никого, но все же остерегаюсь. Вы-то не знаете небось, что такое мачеха…
Действительно, я не знал, что такое мачеха. Тем не менее слово это всегда звучало для меня зловеще.
Перед тем как расстаться, мы с Христиной садились на ствол старой, будто специально поваленной березы, лежавшей у самой дороги. Но сидели недолго: Христина то и дело поглядывала на дорогу, опасаясь, не идет ли кто по ней. Если увидят, беда будет… И она вставала, протягивала мне руку:
— Ну, до свиданья!
И сразу же уходила. Шла она, не оглядываясь. И я долго смотрел вслед, пока ее маленькая фигурка не скрывалась за поворотом.
Не могу объяснить почему, но мне сильно хотелось, чтобы Христина обратила на меня хоть немножко больше внимания. И я всячески добивался этого, хотя поступал чисто по-мальчишески. А между тем считал себя вполне взрослым: как-никак все же был учителем земской школы.
Я послал Христине несколько писем. В числе их были и такие, где
Но она не догадывалась почему-то и на письма не отвечала.
А однажды я вознамерился поразить ее в самое сердце тем, что, купив на почте нужное количество копеечных марок, так расположил их на обратной стороне конверта, что из них образовалась первая буква ее имени — Х. Но и это не помогло. Христина будто и не заметила ничего, словно всю жизнь получала письма с марками, наклеенными в виде буквы Х.
Сразу же после спектакля, встретив Христину, я сказал ей, что остаюсь в школе совершенно один. Учительница сегодня уедет, а сторожиха уже ушла к себе в деревню.
— Приходите в гости, Христина, — пригласил я. — Буду ждать вас каждый день.
— Спасибо, — ответила девушка. — Может, и зайду…
Этот не очень-то определенный ответ я воспринял как полное согласие зайти в школу, принял его так потому, что хотел, чтобы она зашла. Я не мог также нарушить и свое обещание. «Буду ждать каждый день». И мои ежедневные дежурства в пустой и безлюдной школе начались.
Прихода Лесной Царевны я ожидал с утра и до темноты, сидел в холодной, нетопленной кухне на табуретке у окна, не снимая верхней одежды. Кухонное окно выходило как раз в сторону, где у школьной ограды пролегала дорога. Правда, я не мог видеть в это окно идущих мимо школы не только по близорукости, но и потому, что стекла густо покрыл иней, отчего казалось, будто в кухне наступили сумерки. Но я все же выбрал кухонное окно; в нем не было второй рамы, и по этой причине я отлично слышал, как скрипел снег под ногами идущих или под полозьями саней, если кто ехал на лошади. Я отлично мог услышать, если бы кто-либо вдруг остановился у калитки и стал открывать ее. В общем, я ждал, надеясь прежде всего на свой слух, а не на зрение.
Но прошел день, который был ясным и морозным, снег возле школы проскрипел под ногами у многих, а те ноги, которые должны были остановиться у калитки, так и не пришли к ней. В сумерки, снова сходив домой к матери и поев чего-то, я вернулся в школу, принес из сарая охапку дров, затопил печь, долго сидел возле нее и, глядя на огонь, грустно размышлял: придет ли она завтра или не придет.
Христина не пришла ни на второй день, ни на третий, ни на четвертый. Между тем за это время я настолько постиг, настолько изучил снежные скрипы, что, кажется, за полверсты услышал бы, что идет Христина. В самом деле, я точно мог определить, молодой ли человек идет или пожилой; обут ли идущий в сапоги или в лапти; идет ли он медленно или быстро.
Если кто-либо проезжал, я безошибочно определял, едет в розвальнях или в возке. Случалось и так, что мимо школы проходили сани, груженные чем-либо. И я опять-таки научился точно распознавать, сидит ли хозяин на возу или, щадя свою лошадь, идет с нею рядом. Словом, я довел свой слух до полного совершенства, но к чему это все? Мне и самому уже становилось ясно, что я жду напрасно. И все же продолжал ждать, как бы гипнотизируя своим ожиданием ту, которую ждал.
Так я просидел в холодной и неприютной кухне дней семь или даже восемь, словно приговорил себя к добровольному заключению. И вдруг перед самым концом святок (а вместе со святками кончались и зимние каникулы) я ясно услышал, что скрип снега под чьими-то молодыми ногами внезапно смолк у школьной калитки и кто-то стал открывать ее. Я радостно подумал: «Идет!.. Идет!.. А я, дурак, думал, что не придет…»
Скрип шагов становился все ближе и ближе. Я отчетливо услышал, как они заворачивали за угол и, наконец, как звонко заскрипело промерзшее деревянное крыльцо под каблуками.