Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 79)
Перед уходом из Ельни поляки заняли все советские учреждения и взяли несколько заложников, грозясь немедленно расстрелять их, если Красная гвардия посмеет открыть военные действия против уходящих.
Но заложники — это само собой. А сверх заложников, и притом в первую очередь, польские офицеры хотели расправиться с председателем уисполкома Филипповым и военным комиссаром Орлом. Этих поляки никак не собирались оставлять в живых, ни при каких обстоятельствах. Несколько дней подряд Филиппова и Орла разыскивали по всему городу. Разыскивали и не нашли, хотя спрятаться в Ельне было, в сущности говоря, негде: там все на виду. А Филиппова и Орла к тому же знали буквально все.
Где же они могли так надежно укрыться?
Оказалось, что спасла их ельнинская больница: главный врач больницы Отто Юльевич Дрейке и его коллеги поместили Филиппова и Орла в морге. Там им и пришлось провести несколько дней вместе с мертвыми… Именно так рассказывал в своем письме А. Г. Соколов.
Однако по другим, более точным сведениям, в морге ельнинской больницы укрывался лишь кто-то один, а не двое. Кто был этот один, установить не удалось. Но один. Другого же ельнинские врачи, говорят, положили в родильное отделение больницы, где он и пробыл не менее суток. Так было надежней, конспиративней.
Поляки не обнаружили ни первого, ни второго, хотя в больнице они тоже искали их.
Генерал Довбор-Мусницкий начал вывод легионеров из Ельни по Балтутинскому большаку — в сторону села Балтутина, что находилось в двадцати пяти верстах от Ельни, вероятно, рассчитывая выйти после Балтутина на шоссе Смоленск — Рославль.
Сколько-нибудь большого ущерба городу Ельне легионеры не причинили. Плохо, однако, было то, что уходили они, не сдав оружия. И это обстоятельство не могло не беспокоить: ведь в любое время они могли повернуть свое оружие против Советской власти, что чрезвычайно осложнило бы положение.
Несомненно, по этой причине была сделана еще одна попытка разоружить польских легионеров.
Незадолго до их ухода из Смоленска прибыл большой отряд Красной гвардии. Не доехав нескольких верст до Ельни, отряд разгрузился на полустанке Нежода и отправился тоже в село Балтутино, но по другим дорогам, отправился тайно, скрытно, чтобы поляки ничего не знали о нем. В Балтутино этот отряд должен был прибыть гораздо раньше поляков.
Все это как нельзя лучше удалось. Возле Балтутина красногвардейцы устроили засаду. На балтутинской колокольне был выставлен пулемет. К отряду красногвардейцев присоединились и балтутинские коммунисты, вооруженные винтовками.
Когда загорелся бой с легионерами — а он не мог не загореться, — в тылу противника начал действовать отряд ельнинских красногвардейцев, который тоже прибыл в Балтутино скрытно и совсем неожиданно для поляков. Ельнинцы очень помогли смоленскому отряду. Однако надежды на полную победу не оправдались, да и не могли оправдаться: польских легионеров было в несколько раз больше, чем наших красногвардейцев, вооружены они были также лучше наших. Поэтому-то в конце концов им и удалось прорваться вперед. Но красногвардейцы все же здорово потрепали их.
Я никогда не встречался с военным комиссаром Н. А. Орлом, который так много сделал для установления и укрепления Советской власти и в Ельне, и в Ельнинском уезде и так насолил полякам (если точнее, то можно сказать уже — белополякам), что те немедленно растерзали бы военного комиссара, если бы только им удалось найти его. Но слышал я об Орле не раз. В памяти людей он живет как доблестный и бесстрашный солдат революции, как коммунист, всецело преданный делу своего народа.
Погиб Н. А. Орел в 1919 году, погиб в боях с белобандитами, орудовавшими в Бельском и Поречском уездах. Хоронили его с воинскими почестями.
Что касается С. С. Филиппова, то с ним я еще встречусь на страницах этих моих записок.
О ельнинской гимназии я помню очень мало. Это, очевидно, потому, что все там было чересчур обыденно и однообразно: один день в точности похож на другой, а все они, вместе взятые, сливаются в нечто неопределенное, туманное. Никаких хоть сколько-нибудь значительных событий либо даже происшествий.
Ельнинская гимназия слабо запомнилась, может быть, еще и потому, что пробыл я в ней никак не больше трех месяцев и не успел, таким образом, сжиться, сблизиться с ней.
Но, конечно, я помню многих товарищей, с которыми учился там, а с некоторыми успел и подружиться. Один из них — Яша Заборов. Яша был несколько старше меня и учился, кажется, не в шестом классе, как я, а в седьмом. Мы быстро подружились с ним скорее всего по той причине, что оба писали стихи. Довольно часто встречались, читая друг другу свои поэтические опыты. Мой новый товарищ и друг был не только старше, но и опытней, и начитанней меня. Знал он, в частности, таких поэтов, которые мне были известны лишь по имени, да и то не всегда.
Я помню, как он читал мне стихи К. Бальмонта. Происходило это в гимназической библиотеке вечером. Оба мы сидели друг против друга возле столика, на котором ярко горела лампа с зеленым абажуром. Яша читал почти шепотом. Я вслушивался в его тихий голос, стараясь не пропустить ни слова, понять и запомнить все. И я с того вечера ношу в своей памяти если не все стихотворение, которое прочел мне Яша, то, по крайней мере, две трети его. То было стихотворение «Умирающий лебедь».
Все, что идет в стихотворении дальше, понравилось мне меньше этих строк. Но зато эти понравились чрезвычайно, в особенности же две:
Этот поэтический прием, этот оборот речи с утверждением и отрицанием — «и горит, и не горит» — подействовал на меня, как какое-то заклинание, вызвавшее в моем воображении целую картину: вечер, на небе заря, которая как будто догорела совсем и вот-вот погаснет, но нет, она еще горит, теплится. Вместе с этим передо мной возникла и зеркальная поверхность заводи с отраженным в ней закатом, камыши, темнеющие у воды… А кругом необъятные вечерние дали. И тишина, тишина, в которой только и слышно, как плачет лебедь…
После чтения мы обычно делились впечатлениями о прочитанном. На этот раз разговор шел главным образом о столь поразившем меня «и горит, и не горит». Помнится, оба мы заметили, что у Бальмонта «и горит, и не горит»
Вместе с Яшей Заборовым — но это было уже в другой раз — мы прочли и знаменитое стихотворение Валерия Брюсова «Каменщик». Оно понравилось мне еще больше, чем стихотворение Бальмонта. В нем привлекала не только революционность содержания, но и несколько необычное выражение этой революционности. Вместо того чтобы сказать все прямо, в лоб, открыто, поэт под конец как бы приглушил главную мысль стихотворения, не высказался до конца, ограничившись лишь намеком на возможные события:
Оттого, что это был только намек, стихотворение в целом не стало слабей, хуже. Наоборот, оно стало гораздо сильней, гораздо совершенней, чем если бы все было сказано в лоб.
Мне пришелся по душе этот поэтический прием. Я понял, что иногда слово, сказанное шепотом, бывает слышнее грома, а намек действует на воображение читателя гораздо сильнее, чем самые громкие призывы. Во всяком случае, брюсовский намек показался мне весьма многозначительным.
В ту осень я познакомился и со многими другими стихами, написанными самыми различными авторами. И каждый раз я старался добыть из прочитываемых стихотворений что-либо новое для себя. А потом попытался, конечно, использовать добытое и для собственных опытов.
Больше всего я хотел, чтобы и мой стихотворный язык был и содержательным, и красочным и чтобы каждое слово в строке стояло на том месте, на каком ему и положено стоять.
Помню, я начал новое стихотворение, собираясь написать его так, чтобы в нем непременно было сочетание слов, подобное сочетанию «и горит, и не горит», которое меня буквально преследовало тогда. Однако у меня вовсе не было намерения подражать. Я должен был написать что-то свое и по-своему.
Любопытная штука. Когда я задумывал писать какое-либо стихотворение, то непременно вспоминал родную деревню, мысленно возвращался в нее.
Так и на этот раз. Стояла уже глубокая осень. И я, как наяву, ясно видел невзрачные глотовские хаты с соломенными крышами, разбросанные по обеим сторонам улицы, опустевшие поля за деревней, ощетинившиеся уже потемневшим жнивьем, белые, давно знакомые березовые перелески, которые то молчат, то по ним вдруг пробежит ветер, и они грустно зашумят, осыпая на землю еще оставшиеся на березах мертвые желтые листья.