Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 78)

До больницы было версты полторы или немногим больше. Я не любил ходить тихо и потому расстояние это проскочил довольно быстро.

Не доходя до железнодорожного моста через Десну, который находился уже у самой больницы, я машинально спустился с насыпи вниз и, чтобы перейти реку, направился к мосткам, или, как их называли, кладкам, расположенным вправо от моста и как раз напротив больницы. Кладки были сделаны из обтесанных сверху длинных жердей, перекинутых с одного берега на другой. Посреди реки жерди опирались о перекладину, укрепленную на двух столбиках, вбитых в дно реки. Река в этом месте была довольно широкая, но мелкая. А кладки были расположены так низко, что почти касались воды.

Вот к этой-то переправе я и пошел. Но почему-то — словно меня кто подтолкнул — внезапно поднял голову и посмотрел влево, на мост. На мосту, на самой середине его, стояли неизвестно откуда взявшиеся три железнодорожные цистерны. А возле них множество всякого народу. Причем одни просто стояли, как бы раздумывая, что лучше всего предпринять, другие, нагнувшись, высматривали что-то внизу, третьи, став на корточки, лезли под цистерны. Я смотрел и никак не мог понять, что же такое тут делается.

Впрочем, люди находились не только на мосту, они облепили и мостовые фермы, а некоторые проникли даже под мост: упираясь ногами в какие-то уступы и держась одной рукой за что придется, они протягивали другую руку вперед, как бы ловя что-то. Было шумно, крикливо, то и дело слышалась ругань.

Но опять-таки я ничего не мог понять, потому что по своей близорукости видел все-таки плохо.

— Что тут делается? — спросил я у одного оказавшегося поблизости человека, державшего в правой руке жестяной, покоробившийся во многих местах чайник.

— Спирт в речку выливают. Ну вот узнали люди и набежали кто с чем: с ведрами, с кувшинами, с солдатскими котелками… Жалко ведь, что зря выливают. Выпить-то небось всем охота.

— Вон оно что!.. — ответил я незнакомцу. И зашагал к кладкам. Спирт меня определенно не интересовал, хотя и показалось очень странным, зачем его выливают в речку.

Когда же я подошел к кладкам, по которым должен был перейти Десну, передо мной возникла такая исключительная картина, наблюдать которую удается, наверно, лишь очень-очень немногим. На кладках, на всем протяжении их от берега до берега, вплотную друг к другу лежали люди. Лежали поперек кладок животами вниз. Старательно задирая ноги вверх, чтобы не замочить их, головы свои они, наоборот, наклоняли все ниже и ниже, чтобы дотянуться губами до речной воды. Все они жадно глотали воду, пили ее без передышки, фыркали, как лошади, захлебывались, кашляли, но все-таки пили и пили, не в силах оторваться.

Я сообразил, что удельный вес спирта ниже, чем удельный вес воды, поэтому он и не тонет в Десне, а течет поверх воды. И люди пытаются засосать этот спирт. Сколько же они при этом заглатывали всякой грязи — даже подумать противно.

Почти одновременно со мной из города вернулся и Ендржеевский. Он обычно был хорошо осведомлен обо всем, что происходит в городе. Знал он, конечно, и о трех цистернах спирта. По его словам, цистерны эти прибыли на станцию Ельня два дня тому назад. Для кого и для чего предназначался спирт, Ендржеевский не сказал мне. Да он, по-видимому, и сам не знал этого. Но он сказал, что о цистернах со спиртом сразу же узнали как в городе, так и в бараках, что на станцию то и дело приходили какие-то люди, в том числе польские легионеры, они подолгу оставались около цистерн, переглядывались и перешептывались друг с другом. Словом, складывалось впечатление, что идет подготовка к тому, чтобы при первом же удобном случае разграбить спирт, и что скорее и легче других это могут сделать поляки, поскольку все они вооружены. А если это случится, то все перепьются и может завариться такая каша, что ее и не расхлебаешь.

Выставить на станции вполне достаточную и надежную охрану городские власти не могли. Поэтому решили во избежание возможных осложнений вылить спирт в Десну.

Но едва успел уйти паровоз, поставивший цистерны прямо над рекой, как на мосту и около него собралось множество народу. Тут были все — и взрослые, и дети, и женщины, и мужчины, и военные, и штатские, и горожане, и крестьяне из ближайших деревень. И спирт из цистерн лился не столько в воду, сколько в чайники, бидоны, ведра, консервные банки и даже, как я это уже наблюдал на кладках, прямо в рот.

Городские власти поняли, что допустили ошибку и что надо срочно все переиначить. Но так как разогнать либо оттеснить от моста сбежавшихся отовсюду людей не было никакой возможности, то решили пойти на хитрость.

Когда совсем уже стемнело, я вместе с Ендржеевским подошел почти к самому мосту и стал ждать. Через некоторое время я заметил, что со стороны станции Коробец, находившейся в двадцати верстах от Ельни, осторожно и почти бесшумно, с погашенными огнями приближается паровоз. На него почти никто не обратил внимания, почти никто не расслышал его «дыхания», потому что все кругом шумели, орали, галдели, пьяно ругались. И не успели еще буфера паровоза как следует соприкоснуться с буферами первой цистерны, как сцепщик уже прицепил паровоз. В тот же момент раздался длинный пронзительный паровозный гудок, и люди от неожиданности — скорее инстинктивно, чем сознательно — бросились в разные стороны, полагая, очевидно, что это идет какой-то поезд. А машинист только этого и ждал: он дал задний ход, цистерны дрогнули, скрипнули и послушно покатились вслед за паровозом по направлению к станции Коробец.

И тут только люди поняли, что их провели. Обманутые, они яростно ругались, бежали вслед за цистернами, но было уже поздно. Потом стали расходиться по домам, и мост постепенно опустел.

Ночь как в городе, так и в казармах прошла спокойно. Никаких эксцессов. И городские власти были довольны, что удалось избежать крупных неприятностей, которые определенно могли быть.

Я только никак не мог понять тогда, не понимаю и сейчас, почему решили вылить спирт в Десну, почему его сразу же не отправили на ту же станцию Коробец или немного подальше — в Павлиново, где его никто не посмел бы тронуть? По-видимому, у кого-то от страха ум зашел за разум, и потому получилось так непростительно скверно.

Так окончилась история со спиртом. Что же касается истории с польскими легионерами, то у нее, у этой истории, было продолжение, причем продолжение, к сожалению, весьма и весьма неприятное. Но все это случилось уже без меня: в ноябре я вынужден был оставить ельнинскую гимназию и уехать из Ельни. О легионерах же я узнал из многочисленных изустных рассказов и обстоятельней всего из письма ленинградского инженера Александра Георгиевича Соколова, а также из писем Николая Анатольевича Верховского — старого ельнинца, который в 1921 году редактировал ельнинскую уездную газету «Путь бедняка». Вкратце дело обстояло так.

После Октябрьской революции к начальнику станции Ельня Константинову по долгу службы часто приезжали представитель Ельнинского уисполкома Сергей Степанович Филиппов и военный комиссар Николай Александрович Орел.

«Я, — писал мне А. Г. Соколов, — служил в то время сначала конторщиком, а затем весовщиком. Много раз я слышал разговоры Филиппова и Орла с начальником станции и потому знал почти все, что делается в городе. В один из приездов, — продолжает А. Г. Соколов, — Филиппов и Орел посоветовали создать из работников станции Ельня отряд Красной гвардии. Отряд должен был надежно охранять как железнодорожное имущество, так и самую железную дорогу. Кроме того, как раз в то время на станцию Ельня было эвакуировано большое количество военного обмундирования, а также продовольствия. Все это тоже должен был взять под свою охрану отряд красногвардейцев-железнодорожников.

Через некоторое время отряд был создан, и все входившие в него получили оружие».

Далее события развертывались следующим образом.

В самом начале восемнадцатого года два польских легиона, все еще находившиеся в ельнинских казармах — командовал ими генерал Довбор-Мусницкий, — выступили против Советской власти и ультимативно потребовали, чтобы их немедленно отправили в Польшу и чтобы как при отправлении, так равно и по пути следования им никто не чинил никаких препятствий.

Из Смоленска на имя Филиппова, Орла и начальника станции Константинова пришел приказ: вагоны для отправки из Ельни польских легионеров разрешается предоставить только в том случае, если поляки полностью сдадут Красной гвардии все имеющееся у них оружие.

Однако командование польских легионов категорически отказалось от разоружения своих частей. Наоборот, оно стало угрожать, что будет уничтожен всякий, кто попытается разоружить поляков или хотя бы только воспротивится отправлению их в Польшу.

Несмотря на угрозу, Филиппов и Орел приказали начальнику станции Константинову: вагонов под погрузку не давать; по первой же их команде, если дойдет дело до этого, взорвать все мосты на перегонах Ельня — станция Глинка и в противоположном направлении: Ельня — станция Коробец.

В те же самые дни Смоленск сообщил, что в Ельню на помощь местным отрядам Красной гвардии посылается подкрепление.

Очень скоро командование польских легионов убедилось, очевидно, что вагонов оно не получит, даже применив силу. Во всяком случае, в Ельне стало известно, что поляки решили двигаться частью пешим ходом, частью на лошадях. Стало также известно, что направляются они, по всей видимости, в город Рославль на соединение с расквартированными там другими польскими легионами.