Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 76)

Я едва-едва дождался следующего вторника, когда отец привез с почты новый номер «Нивы». Незаметно для всех я «приложил» к «Ниве» и стихи Майкова, всунув их в голубоватый конверт, и, кажется, даже сам отнес журнал Румянцеву. Тот, конечно, ничего не заметил. Но и я от стихов Майкова не получил почти никакого удовлетворения: ведь книга-то была не разрезана, и я не имел права разрезать ее, иначе Григорий Румянцев сразу догадался бы, что книга была у кого-то в руках. И я прочел только то, что можно было прочесть, не разрезая книги.

Скоро я, впрочем, очень и очень пожалел, что вообще вернул Майкова. По какому-то случаю мне пришлось зайти в ту самую хату, где жил Григорий Румянцев. И я хорошо понял, что ни сам он, ни кто-либо другой не читает журнала «Нива», как не читает и приложений к нему. Да что там — не читает! «Ниву» просто никто не распечатывает. Принесут ее и бросят куда попало. Так и валяется это столь привлекавшее меня в те годы издание чуть ли не под ногами.

Ах зачем, в самом деле, я вернул Румянцеву Майкова? Ему ведь это абсолютно не нужно, а у меня была бы еще одна книга!

О Григории Аристарховиче Румянцеве мне предстоит еще сказать несколько слов. Но это потом. А сейчас о другом.

Храмцовский лес, в котором племянник Григория Аристарховича Николай Румянцев решил устроить засаду и расправиться со мною, был мне хорошо знаком. Храмцовским лес называется потому, что принадлежал он когда-то помещику — владельцу имения Храмцы. Само имение, точнее усадьба, находилось в трех или четырех верстах от Глотовки. Сначала на версту или немного больше шло глотовское поле, а за ним и начинался Храмцовский лес, тянувшийся аж до самой усадьбы.

Я хорошо помню, что в годы моего детства Храмцы одно время принадлежали помещику Щеголеву, которого, впрочем, я ни разу не видел. Но в Храмцах бывал. И всегда — правда, только издали — любовался большим двухэтажным домом, окрашенным в розовый цвет, а также садом, в котором яблони сплошь были усеяны яблоками, то красными, то лишь красноватыми, то желтоватыми. Видел я там еще и казавшееся мне таинственным приземистое кирпичное здание, о котором говорили, что это сыроварня, что там какой-то немец делает сыр. Сыроварня была для меня таинственной потому, что я еще ни разу не видел сыра и не знал, как его делают. К тому же сыр делал немец, который и по-русски-то плохо говорил. А это тоже, наверно, неспроста…

За несколько лет до мировой войны Щеголев заложил имение Храмцы и в установленные сроки не выкупил его. Поэтому Храмцы перешли в руки другого владельца, а через некоторое время и в руки третьего. При этом имение все больше и больше приходило в упадок.

Но запомнил я Храмцы отнюдь не по этим причинам. Тут было нечто другое.

Однажды мой отец, который каждую неделю носил храмцовскому барину привезенные с почты письма и газеты, вернувшись домой, рассказывал:

— А барин-то заболел. И, сказывали, очень сильно заболел. Лежит в своих комнатах (отец произносил — в комнатя́х), и никого к нему не пускают. Ходят одни доктора. Мно-ого докторов… Приехали кто из Ельни, кто из Смоленска…

Не помню точно, кого из владельцев имения Храмцы имел в виду отец, но речь шла, несомненно, о «храмцовском барине».

Некоторое время спустя — тоже, наверное, от отца — я узнал, что больного барина возили то ли в Смоленск, то ли даже в Москву и там доктора сделали ему операцию. Горло у него сильно болело, слышно было, что вроде бы сгнило оно. Так вот вырезали ему это гнилое горло, а новое вставили. Да не какое-нибудь вставили, а серебряное. В самом деле, из чистого серебра! И теперь барин словно бы ничего… Горло не болит…

Весть о серебряном горле быстро распространилась по всей волости. Это была своего рода сенсация. Люди дивились и не могли надивиться. И если не все, то почти все завидовали храмцовскому барину.

— Счастливый!.. Вот нам бы так… Да где уж там! Нам небось такого не сделают… Се-реб-ря-ное!.. Подумать только!

Несмотря, однако, на столь завидное серебряное горло, барин вскоре умер. А имение все больше и больше хирело. В семнадцатом году в «розовом» доме уже никого не было. Да и сам дом поблек, потускнел, начал постепенно подгнивать и разваливаться. А сад, некогда восхищавший меня, не был даже огорожен.

Вот через эти самые Храмцы, а дальше через Храмцовский лес я и должен был пройти в одну из суббот лета семнадцатого года, направляясь из Замошья в Глотовку, пройти, чтобы в лесу попасть в цепкие лапы Николая Румянцева и его дружков. Но, предупрежденный Корнеем Чекановым, я, миновав усадьбу, не пошел через Храмцовский лес, а круто повернул направо, чтобы обойти стороной опасное для меня место. Я сделал довольно большой крюк и вошел в свою деревню не по храмцовской, а совсем по другой дороге.

Я перехитрил Николая Румянцева, и это взбесило его. Но он, как мне передавали, все же надеялся, что добьется своего, что в конце концов встретится со мной на узкой дорожке. И тогда уж за все расквитается!

Но Румянцеву так и не удалось добиться своего: в следующую субботу я опять изменил маршрут, и опять у Румянцева получилась осечка… А вскоре я совсем ушел от дьякона, и мне уже не нужно было ходить по субботам из Замошья в Глотовку.

На этом можно было бы и прекратить разговор о Румянцевых. Но я хочу сказать о них еще несколько слов, чтобы довести рассказ до полного конца.

Банковский бухгалтер из Питера Григорий Румянцев и во время войны продолжал посылать деньги брату Михаилу. Но не только деньги, а и обувь, и одежду, и вообще все, что мог послать. И на побывку приезжал он ежегодно, приезжал преимущественно летом. В семье Михаила Румянцева и сам он, и его два сына — старший Павел и младший Николай — всячески старались угодить приезжему, ни в чем не отказывали, ухаживали за ним, заботились о нем.

Когда же Григорий — это было уже после Октябрьской революции — приехал в Глотовку совсем, чтобы дожить в ней остаток дней своих, то его брат, а также племянники, ставшие к тому времени взрослыми и уже поженившиеся, показали Григорию на дверь, даже не показали, а просто вытолкнули за дверь, выгнали его. Он им стал не нужен. Не нужен потому, что приехал он и больной, и старый, а главное, не привез с собой ни денег, ни сундуков со всяким богатством, на которое столь падки были Румянцевы.

Так и пришлось Григорию Аристарховичу на старости лет уйти из родного дома, из той самой хаты, которая и была-то построена для него и на его же деньги.

После рассказывали, что будто бы пошел он в примаки к одной тоже немолодой уже вдове, жившей в деревне Мазово — это уже где-то недалеко от Ельни. Но и в примаках ему не повезло: для вдовы Григорий оказался не помощником, а обузой, потому что делать он ничего не умел, да и сил у него не было. И вдове пришлось с ним расстаться. Начались скитания — где день, где ночь. А потом в Глотовку пришла весть, будто Григорий Румянцев умер. Была ли то правда или, может быть, выдумка, где он умер, когда умер, проверять никто не стал. И никто не пожалел о нем.

В тридцать пятом году умер и его племянник Николай, которому так и не удалось встретиться со мной на узкой дорожке. Этот умер совсем уж бесславно: люто пил водку, пил в буквальном смысле слова и днем и ночью. И водка уложила его в гроб.

От замошенского дьякона Четыркина я ушел совершенно неожиданно. Мне предложили принять участие в переписи, которую проводила Ельнинская земская управа. И я согласился.

Перепись сразу избавила меня от того нудного, невыносимого однообразного существования, которое я вел в дьяконовском доме. Да и столь необходимые мне деньги я смог заработать на переписи гораздо скорей, чем у дьякона Четыркина. А деньги — ох, как нужны они были мне! У меня не было ни одной приличной рубашки, и ходить я продолжал все в тех же старых ботинках, которые вот-вот развалятся… А если сказать точнее, то ботинками я пользовался лишь от случая к случаю, а ходил босиком, хотя шел мне уже восемнадцатый год и как-никак я все же был гимназистом.

Отец дьякон не стал задерживать меня. Он полностью расплатился со мною, и, помню, расстались мы весьма дружелюбно.

По переписи я работал вместе с Яковом Кумаченко[15] — своим ровесником из деревни Речица, с которым познакомился еще в тринадцатом году. Нам предстояло обойти около десяти деревень и переписать подворно: каков состав семьи, сколько кому лет, сколькими десятинами земли владеет семья, сколько у нее скота, ну и все прочее.

Работа по переписи мне очень понравилась: все время приходилось бывать в разных местах, в разных деревнях, встречаться с разными людьми, от которых я почти всегда узнавал что-либо интересное. Даже то, что иногда нам приходилось ночевать в сенных сараях либо даже в стогах сена под открытым небом, было просто здорово, хорошо. И я искренне жалел, что перепись закончилась так быстро.

Впрочем, наступил уже август. А пятнадцатого августа (я имею в виду старый стиль) начинались занятия в гимназиях, в том числе и в ельнинской, куда я перевелся. Надо было готовиться к отъезду в Ельню.

ЗА РЕКОЙ ДЕСНОЙ

Ельнинская земская больница находилась в зареченской части города. А если сказать точнее, то хоть и расположилась она на том берегу Десны, но отстояла от Заречья довольно далеко, будучи отделена от него широкой полосой земли, по которой проходила железнодорожная линия. Поблизости от больницы находилось лишь кладбище, и на нем церковь, а также небольшой домик, в котором жил кладбищенский сторож.