Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 75)

Очень скоро такая жизнь надоела мне до осточертенения, и это несмотря на то, что я, как можно было думать, катался словно сыр в масле: меня поили и кормили, причем кормили и поили очень хорошо, и я при этом почти ничего не делал. Ну а спал я просто по-королевски… Тем не менее все это мне надоело.

Я не знал, куда девать себя, чем занять свободное время, которого у меня оказалось в большом избытке. Читать книги? Но в доме отца дьякона книг не было. Не было также ни газет, ни журналов — их мой хозяин не выписывал. Писать что-нибудь? Пробовал. Но стихи получались плохие, и я скоро оставил их. Начал было вести записки о деревне: как живет деревня, что в ней происходит и тому подобное. Но и записки я скоро бросил, решив, что они никому не интересны и не нужны, поскольку записывал я, как мне казалось, самое обыденное, самое заурядное, то есть такое, что каждый знает без всяких записок.

Ни друзей, ни приятелей в Замошье у меня не было, не успел завести. Так что и уйти к кому-нибудь хотя бы на самое короткое время я не мог.

Единственным моим развлечением были прогулки, которые я совершал в полном одиночестве. Уходил я обычно после чая и шел к ближайшей роще. Возле нее на лужайке, привязанный веревкой за заднюю ногу к вбитому в землю колышку, пасся чей-то рыжий с белой отметиной на лбу теленок. Я всякий раз подходил к нему, и тот, перестав щипать траву и подняв голову, глядел на меня своими большими доверчивыми глазами. Он как бы спрашивал, зачем я пришел сюда и что хочу сказать ему. И я действительно говорил теленку:

— Что, брат, и тебе, наверно, скучно здесь одному, да еще и привязанному?.. Вижу, что скучно… Да что ж поделаешь, приходится терпеть…

Теленок слушал внимательно, но ничего не отвечал мне. И я продолжал:

— А ты не робей! Мало ли что бывает в жизни… Вот и у меня, понимаешь, тоже…

Так поговорив с рыжим теленком, я поворачивал в рощу. А он, проводив меня все теми же доверчивыми, а может быть, и несколько удивленными глазами, снова начинал щипать траву.

Возвращался я только к ужину. И, укладываясь после ужина спать, то ли с грустью, то ли с удовлетворением мысленно отмечал: ну вот и еще один день прожит, вот и еще одного нет…

Корней Чеканов происходил из деревни Насоново. Это недалеко от Замошья, где я временно поселился, но только уже на территории другой — Гнездиловской — волости. Родился и вырос он в большой и зажиточной крестьянской семье, в семье, где четверо или даже пятеро братьев вопреки тогдашнему деревенскому обыкновению жили вместе, без раздела, хотя у каждого уже была своя семья. И, говорят, жили они и работали очень дружно, в полном согласии между собой. И потому в доме у них были и полный порядок, и полный достаток.

Корней приходился сыном одному из братьев. Кажется, только он один из всех Чекановых пошел «по писарской линии», а все остальные члены многочисленной семьи работали в своем хозяйстве.

Довольно часто Корней Чеканов бывал в своей деревне: он приходил, чтобы запастись едой, и, взяв все, что нужно, снова возвращался в волисполком. И так как путь его проходил через Замошье, то Корней почти каждый раз на короткое время забегал ко мне. Я всегда был рад встрече с ним. Он рассказывал о том, что делается в волости, я, в свою очередь, говорил о себе, о своих делах. И мне становилось легче переносить однообразие жизни в доме замошенского дьякона.

Мне, однако, было по-мальчишески интересно и то, что обратно Корней Чеканов шел не пешком, а ехал на дрожках. Казалось удивительным, что у Чекановых свои собственные дрожки! В деревне в ту пору на дрожках ездили разве только помещики, да лесные объездчики, да некоторые лавочники, ну, может быть, и еще кое-кто. Что же касается крестьян, то дрожки были для них недоступны, и они всегда обходились обыкновенной русской телегой. А тут дрожки! Прокатиться на дрожках хотелось и мне, хотелось, пожалуй, так же сильно, как и на велосипеде, о котором — увы! — я не мог даже мечтать, а только вздыхать. Но поездить на дрожках мне так и не довелось.

В один из своих заездов Корней Чеканов предупредил меня, чтобы я вел себя осторожно. Он знал, что каждую субботу я ухожу в Глотовку, чтобы провести там воскресенье, а в понедельник утром вернуться в Замошье к своей ученице Зине. Ему был известен и тот маршрут, по которому я хожу. Корней рассказал мне, что мой глотовский однолеток Николай Румянцев подговорил каких-то ребят из Глотовки и Оселья, а может быть, и еще откуда, и эти ребята собираются подкараулить меня, когда я буду проходить через Храмцовский лес, и избить если не до смерти, то до потери сознания.

— Они тебя здорово могут искалечить, — говорил Корней. — Румянцев грозится, что это тебе за Галкина, за то, что ты писал о нем в газетах, что Галкина из-за тебя выгнали из волисполкома. Вот он и хочет отомстить. Так что берегись!..

Корней рассказал далее, каким образом и от кого он узнал о готовящейся мести. И я понял, что это правда. Я понял также и то, что Николай Румянцев собирался избить либо даже искалечить меня отнюдь не по своей инициативе, а по наущению старших, и, вероятно, в первую очередь своего отца, Михаила Аристарховича Румянцева, богатого глотовского мужика. А заодно мне стало ясней и то, кому же, в конце концов, было выгодно, чтобы бывший земский начальник Галкин управлял нашей волостью, кто поддерживал его, кто голосовал за него, кроме тех, кого он подкупил за счет помещика Дудина.

Семья Румянцевых жила в Глотовке «на том конце». У нее было две хаты, соединенные вместе сенями. Если, войдя в сени, откроешь дверь, что налево, попадешь к Михаилу Румянцеву — отцу того самого Николая, который собирался отомстить мне за Галкина. Войдешь в правую дверь, попадешь в хату, построенную совсем недавно и предназначенную для другого Румянцева — Григория Аристарховича, который приходился родным братом первому.

Сам Григорий уже много лет жил в Петербурге и, как говорили, служил бухгалтером в банке при жалованье сто рублей в месяц — сумма, по деревенским представлениям, баснословно большая. И к каждому празднику, во всяком случае, не менее одного раза в месяц Григорий Румянцев присылал своему брату Михаилу двадцать пять рублей. Это тоже необыкновенно много, ведь иной мужик и за целый год не видал у себя таких денег. Словом, Михаил Румянцев год от году становится богаче, содержимое его кубышки все время увеличивалось.

А Григория Румянцева я впервые увидел году в двенадцатом или тринадцатом. Он приехал из Питера и жил в деревне, если не изменяет мне память, около года: по-видимому, ему дали такой отпуск, на целый год.

Никто точно не знал, женат ли питерский бухгалтер или не успел еще жениться, хотя было ему далеко за сорок, но в Глотовку он приехал один и жил бобылем в той самой избе, о которой я только что говорил: Образ жизни он вел весьма необычный и весьма непривычный для деревни: ничего абсолютно не делал, ничем не обременял себя ни физически, ни умственно. Единственным его занятием было пить водку.

И начинал он всегда с самого утра, лишь успев встать с постели. Пил, однако, не в компании, а всегда один — один, но не в уединении, а так, чтобы видели другие, на виду у других. Пил, как бы похваляясь: вот, мол, я сижу и пью, а вы-то так не можете…

Обычно Григорий Румянцев, или попросту Гришка, как его называли заглазно, шел к какому-либо мужику. Шел без всякого зова, без приглашения. У двери снимал свое дорогое питерское пальто с воротником (дело было зимой) и вешал его на деревянный, вбитый в стену крюк; с головы снимал котелок, вероятно, то был самый первый котелок, который, можно сказать, поселился в нашей деревне. Но калош не снимал, прямо в калошах проходил к столу и садился за стол поближе к окну. Затем не спеша расстегивал пиджак, как бы специально показывая блестящую серебряную цепочку от часов, которая, провисая, тянулась по жилетке из левого кармашка ее к правому.

Некоторое время он разговаривал с хозяином дома, задавая ему ничего не значащие вопросы: как дела, что слышно нового и тому подобное. Затем доставал из кармана брюк довольно толстый кошелек и, отсчитав нужное количество мелочи, обращался уже к хозяйке:

— Сходи-ка ты, Матрена, в казенку да принеси мне водки. Вот тебе деньги.

И Матрена либо там Авдотья шла и приносила. Иногда случалось, что он подносил стаканчик и хозяину дома.

— Выпей-ка и ты, Иван, — вспоминал он, наливая не очень-то полный стакан.

Но это могло быть только один раз, да и то не всегда.

Опорожнив всю посуду, Григорий Румянцев отправлялся либо домой, чтобы отоспаться, либо шел еще к кому-нибудь, чтобы все повторить сначала.

Предметом моей зависти к Григорию Румянцеву было, однако, отнюдь не то, что он мог сколько угодно пить водки, а то, что он получал журнал «Нива» со всеми приложениями. Вот тут я завидовал ему, да еще как!

«Ниву» с почты привозил мой отец, и мне всегда было приятно хотя бы только подержать ее в руках. Иногда же я вынимал ее из большого голубоватого конверта, в который ее обычно вкладывали, и, листая, смотрел картинки. Кое-что успевал и прочитывать, но это случалось редко, потому что за журналом сразу же приходил кто-нибудь либо сам отец относил его подписчику.

Однажды я решился на рискованное дело: «Ниву» Гришке передали, а приложение — стихи Майкова — я тайно от отца вынул из упаковки и оставил у себя. Целую неделю потом пребывал я в страхе и тревоге: а вдруг Гришка обнаружит, что Майков исчез? Ох и попадет же тогда отцу, а заодно и мне!