Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 74)

— Смотрите, это ваш! — сказала Женя, раньше меня заметившая, что к перрону подают мой поезд.

Было еще совсем светло. Поэтому и я, глядя в сторону вокзала, мог увидеть медленно движущийся состав, подталкиваемый паровозом, прицепленным сзади. В составе, как обычно, было около десяти вагонов третьего класса, вагонов, выкрашенных в зеленый цвет, и один вагон желтый — второго класса, находящийся в середине состава. Не могло быть никаких сомнений, что поезд подали мой, что время мое настало.

— Ну что ж, пойдемте, Женя, — уныло сказал я. И, неохотно встав с земли, подал Жене руку, чтобы помочь встать и ей.

Мы было уже пошли по направлению к вокзалу. Но тут меня как бы кто-то сильно дернул назад, и я остановился и не то чтобы сказал, а скорее взмолился:

— Да зачем же нам так спешить? Мы вполне можем побыть здесь еще полчаса. И успеем к отправлению поезда. Может быть, только идти придется побыстрей…

Так я дал себе тридцатиминутную отсрочку. И Женя согласилась со мною: действительно, успеем.

Мы остались на месте. Но чувствовал я себя довольно беспокойно. Да и как быть спокойным, если счет идет на минуты?

Словом, отсрочка очень скоро кончилась. И теперь уже надо было уходить непременно. А уходить не хотелось до такой степени, что я даже затрудняюсь определить, какая это была степень. Вероятно, наивысшая.

Кончилось тем, что я твердо и решительно сказал, сказал неожиданно даже для самого себя:

— Женя! Не поеду я сегодня… Не могу! Уеду завтра утром с добавочным…

И мы остались. Тихо бродили взад и вперед, ожидая, когда уйдет поезд: он нам как будто бы мешал, как будто укорял меня, что я не еду, что не сдержал слова…

Наконец три звонка, прощальный гудок паровоза, и поезд тронулся. Я издали помахал ему рукой, желая счастливого пути всем, кто ехал в нем, и довольный тем, что сам-то я все-таки «отстал» от этого поезда.

Вероятно, наступила уже полночь, когда Женя вдруг сказала:

— Вот теперь мне обязательно надо быть дома. А то, если узнает мать, что я еще не приходила, ох и попадет же мне!..

Я пошел провожать Женю. Было по-ночному тепло и даже светло, как это бывает короткими летними ночами. Город давно спал, и мы на всем своем пути не встретили ни одного человека. Только на Старо-Московской улице, когда уже подходили к Жениному дому, до нас донесся чей-то разговор. Было нетрудно определить, что разговаривающие сидят на лавочке у калитки, хотя я и не мог еще их видеть.

— Кто это? — спросил я потихоньку у Жени.

Она остановилась, прислушалась и, взяв меня правой рукою за плечо, шепотом в самое ухо ответила:

— Не бойтесь! Это моя старшая сестра, ну… со своим кавалером. Теперь мне опасаться нечего: я вернусь домой вместе с ней, и мать ничего не скажет… Она подумает, что мы все время были вместе с сестрою…

Мы подошли, поздоровались и сели рядом. Но скоро старшая сестра решила, что пора домой. Надо было расставаться. И мы с Женей расстались.

На прощанье так хотелось поцеловать ее ну хотя бы один только раз! И может быть, обнять… Но я не посмел сделать этого на глазах у посторонних, как, впрочем, не посмел сделать и там, где мы только что были совершенно одни. Мы лишь пожали друг другу руки, пожали крепко и со значением. Обещали писать друг другу.

На этом все и кончилось.

Одинокий и печальный побрел я на смоленский вокзал, где и провел остаток той памятной ночи. А утром уехал и к вечеру, едва передвигая ноги от усталости, подходил к своей Глотовке.

Поздней осенью я получил от Жени письмо. Она писала, что ее семья переезжает в другой город. В письме был назван, кажется, город Саратов. А может быть, Самара, точно сейчас не помню. Писала еще, что вместе с семьей, конечно, уезжает и она и что мы теперь, наверно, никогда больше не увидимся.

На этом и кончилось короткое Женино письмо. Но между строк я прочел, что она просит меня приехать в Смоленск, чтобы проститься с ней… И я собирался поехать. Но по каким-то очень существенным причинам поехать сразу не смог. А потом было уже поздно.

Так и потерялась для меня Женя, так и исчезла она, теперь уже навсегда. Теперь уже навсегда.

СНОВА ОТЕЦ ДЬЯКОН

Через день или два после возвращения из Смоленска я отправился в волисполком: хотелось увидеться с Корнеем Чекановым и заодно разузнать, не произошло ли в волости чего-либо нового за время моего отсутствия. Никаких новостей, однако, не было. Но в волисполкоме я столкнулся с дьяконом, с которым раньше никогда не встречался.

— Вот вы-то мне и нужны! — сказал он, подходя ко мне. — У меня к вам дело.

Дьякон отвел меня в сторонку, чтобы присутствовавшие в волисполкоме крестьяне не слышали нашего разговора, и начал объяснять суть своего дела:

— Я, как видите, дьякон. Из села Замошья. Фамилия моя Четыркин. Имя и отчество… — и он назвал себя по имени-отчеству. — Вы-то меня, конечно, не знаете, а я кое-что знаю о вас… Так вот, есть у меня дочка-школьница. Ей идет двенадцатый год. Зовут мою дочку Зиной. Она учится, и, надо сказать, учится неплохо. Но по двум предметам иногда отстает, — и отец дьякон назвал мне эти предметы, сейчас уж не помню какие. — Я и решил, — продолжал он, — не согласитесь ли вы позаниматься с Зиной?

Я молчал, пока что не зная, как отнестись к этому неожиданному предложению дьякона из села Замошья. И тот, очевидно, боясь моего отказа, начал убеждать меня:

— Для вас это будет совсем не трудно. Заниматься с Зиной вы будете в день часа полтора, от силы два. В воскресные дни никаких занятий, полный отдых. Жить вы будете у меня… На всем готовом, — добавил дьякон после некоторой паузы. — Ну, само собой, и платить я вам буду: тридцать рублей в месяц… Ну как, согласны?

То, что предложил отец Четыркин, мне определенно понравилось: не шататься же до начала учебного года целых полтора месяца, ничего не делая. Лучше уж пойти к дьякону и заниматься с его девочкой. Все-таки дело. Да и деньги тоже будут нелишними…

Я уже готов был ответить «да», но, очевидно, для того чтобы набить себе цену, решил помедлить, не соглашаться сразу, уверяя отца дьякона, что мне надо сначала подумать, да и посоветоваться кое с кем.

— Да что ж тут думать? — настаивал дьякон. — Тут все ясно. Соглашайтесь, и хоть сегодня — ко мне…

В конце концов мы договорились, что я все же подумаю и посоветуюсь с кем надо. А завтра или приду, или не приду. Если не приду, значит, заниматься с Зиной не буду, значит, не согласен… Назавтра в первой половине дня я был уже в селе Замошье, расположенном в двенадцати верстах от Глотовки, и в доме отца дьякона Четыркина сразу же принялся за исполнение своих репетиторских обязанностей.

В мое распоряжение была отдана едва ли не самая большая комната дьяконовского дома. Правда, эта комната служила и столовой. В ней семья дьякона обычно завтракала, обедала и ужинала; вместе со всеми то же делал и я. Но в остальное время меня оставляли совершенно одного, и никто мне не мешал заниматься всем, чем только захочется.

К столовой примыкала совсем уж крохотная темная комнатушка, отграниченная от всего остального двумя плотными занавесями. Это было нечто вроде алькова, где я спал. Кровать мне дали широченную, и на ней не менее двух пуховых перин и трех подушек. Когда я ложился, то просто утопал в чем-то очень мягком и теплом, если не сказать, жарком. А накрываться, полагалось одеялом, тоже пуховым. Не мудрено, что после сна я выходил из своего «алькова», как из бани, из парильного отделения.

Моя ученица Зина отнюдь не была неспособной. Наоборот, она могла бы легко усвоить даже самые трудные школьные предметы, если бы захотела, если бы не ленилась малость. Но Зина таки поленивалась. И странно, что отец ничего не предпринимал против ее лени. Все, что он сделал, так это нанял репетитора. А между тем он и сам мог бы позаниматься с Зиной. Но, как я вскоре понял, отец был подвержен лени, пожалуй, больше, чем его малолетняя дочь. Во всяком случае, я редко видел, чтобы отец дьякон что-либо делал. По большей части он бездельничал. И времени для бездельничанья было у него хоть отбавляй, потому что служение богу, то есть церковные службы, венчания, крестины, отпевания покойников и прочее, с одной стороны, не очень-то обременяло его, а с другой, давало полную возможность жить безбедно. А к большему он, по-видимому, и не стремился.

Я хотя и временно, но тоже как бы вошел в состав семьи отца дьякона. И потому тот распорядок жизни, который был принят в этой семье, касался меня самым непосредственным образом, и я в той или иной мере должен был подчиняться ему.

Вставали в доме дьякона около девяти часов утра. Завтракали, пили чай. Дьяконица вставала несколько раньше: ей надо было поставить самовар, приготовить еду.

Потом я часа полтора-два занимался с Зиной.

Обедали около двух часов дня, а после обеда непременно ложились отдохнуть. От чего отдохнуть, не знаю, но ложились. Не ложилась разве только Зина. Я же, следуя примеру своих хозяев, тоже «отдыхал» в своем «алькове», то есть засыпал часа на два.

После сна, около пяти часов вечера, все сидели за самоваром и пили чай. Ну, а в дальнейшем — часов в восемь вечера — ужинали. И, отужинав, почти сразу же расходились по своим постелям, снова спать, уже до самого утра.

И так всегда — и сегодня, и завтра, и послезавтра…