Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 73)

— Ну вот мы и в расчете! Бери и носи на здоровье!..

И не успел я еще взглянуть на только что купленные сапоги, как продавец мой испарился. Он исчез настолько быстро, что другого слова и не подберешь. А вместе с ним исчез и тот, что стоял у него за спиной.

Вы, конечно, догадались, что он передал мне в руки совсем не те сапоги, которые я покупал у него. Да, это было именно так. Я стоял как потерянный и горько думал о том, как он ловко меня провел. У меня в руках оказались сапоги, которые стыдно было надеть даже какому-нибудь деревенскому деду, — сапоги с широченными рыжими голенищами и с такими же рыжими, раздавшимися в стороны исцарапанными головками. Подметки и широченные каблуки сапожник прибил кое-как.

Я несколько раз обошел толкучку во всех направлениях, надеясь встретить своего обманщика. Но его и след простыл… Стало ясно, что найти его не удастся, и я пошел на крайнее средство — решил продать только что купленные сапоги. Однако продавцом я оказался еще более незадачливым, чем покупателем. Сапоги у меня никто не хотел покупать, до такой степени они были неприглядны. Я стал уже приходить в отчаяние, готовый бросить ненавистную покупку и как можно скорее бежать отсюда. В конце концов, я, наверно, сделал бы это. Как вдруг меня кто-то спросил:

— Сколько просишь?

На вопрос я ответил вопросом:

— А вы сколько дали бы?

— Рублей двадцать пять дал бы.

— Да что вы! — вырвалось у меня. — Я сам их только что купил и заплатил пятьдесят шесть рублей. — И я чистосердечно рассказал, как было дело.

— Просто тебя надули, парень, — сказал мой покупатель. — Знаешь что, добавлю я тебе пятерку, получай тридцать рублей, и баста! Никто тебе больше не даст…

Я согласился на тридцать рублей. И был доволен, что дело закончилось хотя бы так. Могло быть хуже.

С рынка я ушел немедленно.

Мне было больно и обидно вовсе не за деньги, которые, как некогда выражалась моя мать, я бросил псу под хвост, а потому, что меня словно бы отхлестали по щекам ни за что ни про что, отхлестали за мою честность и доверчивость. Наверно, тот человек даже хвастался перед кем-нибудь: вот, мол, как я его надул, облапошил дурака! Будет помнить!.. Хвастался и конечно же считал себя не только правым, но и в каком-то смысле даже и героем: вот какой я умный, ловкий и вот как я могу!

Это была первая такого рода обида в моей жизни, но, к сожалению, не последняя. Одурачивали меня, обманывали много-много раз, при этом гораздо более жестоко и нагло, чем на смоленском рынке. Уж очень много расплодилось всевозможных подлецов и негодяев. Во всяком случае, их гораздо-гораздо больше «нормы».

Я ушел со смоленского рынка в два или три часа дня. А мой поезд, с которым я должен был уехать обратно, отправлялся только в десять часов вечера. Куда же мне девать целых семь или даже восемь часов?

Я подумал: хорошо бы пойти к кому-нибудь. Но к кому? Ни друзей, ни приятелей у меня в Смоленске не было. И я не знал, куда же мне повернуть — в сторону вокзала или еще куда?

И тут мне вспомнилась Женя. Та самая Женя, с которой я познакомился прошлой зимой у ее подруги гимназистки Муси, пригласившей меня в гости. Было это в тот раз, когда я, разыскивая впотьмах вход в Мусин «девичий терем», попал на чердак, завешенный бельем.

Адрес Жени я знал. Знал я, конечно, и дом, где живет Муся. Но идти к ней не решился: она, как говорили тогда, была девушкой совсем иного круга, чем я. Не мне чета. А Женя, та показалась мне более простой и, вероятно, более душевной. Я пошел к Жене.

Женя жила на Старо-Московской улице. Дом был старый, деревянный, одноэтажный. Мне рассказали, что надо войти во двор, взойти по невысокому крылечку на узкую застекленную веранду и открыть дверь налево.

Так я и сделал. И сразу же очутился в кухне, где две женщины стирали белье. Его было много. Оно валялось прямо на полу, лежало на табуретках и даже на окне. На двух скамейках дымились два оцинкованных корыта, наполненные горячей водой…

— Вам кого? — спросила одна из женщин, лишь только я успел переступить порог кухни.

— Мне бы Женю, — и я назвал ее фамилию. — Она дома?

Женщина, ничего не ответив мне, открыла дверь, ведущую внутрь дома, и громко сказала:

— Женя, к тебе! — и снова занялась бельем.

Женя вышла сразу же и, взглянув на меня, по-видимому, смутилась. Ей стало неловко, что одета она была очень уж по-домашнему и что на кухне я застал такой беспорядок, хотя сам я не посчитал это за беспорядок.

— Вы подождите меня на улице, — попросила Женя, поздоровавшись со мною за руку. — Я сейчас переоденусь и приду к вам.

Я вышел на улицу. Молча ждал, стоя у лавочки, сделанной справа от калитки, и уже начал на все лады ругать себя, что пришел незваным, что надо было, наверно, сначала предупредить Женю.

Но когда она вышла, я понял, что не сделал ничего дурного, что Женя — я неизвестно как, но сразу почувствовал это — и сама рада моему приходу. Она вышла переодетая, праздничная, весело улыбающаяся. Просто и ласково спросила:

— Ну куда же мы теперь пойдем?

В Заднепровье я не знал ни одного садика, ни одного сквера, где можно было бы побродить вдвоем, посидеть на скамейке в тени деревьев, поговорить. И потому предложил:

— Пойдемте наверх, в Лопатинский сад. — Наверх — это значило в верхнюю, центральную часть города. — Согласны?

— А отчего же?.. Пойдемте в Лопатинский… — И Женя взяла меня под руку, чего не осмелился сделать я первый.

Я не помню, о чем мы говорили в тот день, но помню, что я сразу же позабыл все свои неудачи, все свои горести. И мне хотелось только одного: побыть с Женей как можно дольше.

В Лопатинском саду, взявши друг друга за руки, мы не раз прошли по всем его дорожкам, обошли вокруг пруда, перешли тот же пруд по мосту, перекинутому через него. Глядя вдаль, долго стояли на крепостном валу, обдуваемые теплым летним ветром, затем забрались даже на крепостную стену…

Потом мы очутились на Блонье — это другой городской сад в Смоленске. Там долго стояли у памятника М. И. Глинке, сидели на скамейке и снова бродили по тенистым дорожкам.

Мы были и еще где-то — в каких-то садиках и скверах. Бродили, как пьяные, как зачарованные, не в силах расстаться. А между тем расставанье все-таки приближалось: до моего поезда оставалось не более четырех часов. Кроме того, Женя очень устала. И я с огорчением думал, что вот-вот она скажет: «Мне пора идти домой…»

Произошло, однако, другое. Женя предложила:

— Знаете что, пойдемте сейчас к вокзалу. Недалеко от вокзала есть одно очень хорошее, уютное место. Там мы и подождем поезда. Я провожу вас, а потом уж и сама пойду домой.

Я конечно же сразу согласился. Ведь это значило, что я проведу рядом с Женей еще несколько часов!..

Возможно, это был остаток рощи, некогда шумевшей здесь, а скорее всего — уголок старого, заросшего деревьями и кустарниками кладбища, на котором покойников теперь не хоронят и где прежние могилы уже сровнялись с землей и густо поросли травой. Вот сюда-то мы с Женей и пришли.

Мы то сидели на толстом березовом бревне, неизвестно откуда взявшемся здесь, то лежали на траве, подстелив мой пиджачишко, а также газеты, которые оказались у меня, и, подпирая голову руками, следили, как на фоне темно-голубого неба мерно качались вершины берез и сосен и как медленно плыли редкие и белые, словно выпавший снег, облака. В то же время продолжали и свой, не очень-то связный, но невероятно интересный для нас разговор. Мы говорили о себе, о том, что каждый из нас делал летом, говорили о своих намерениях и желаниях. Кажется, я читал и какие-то свои стихи. Иногда разговор наш становился «таинственным»: он состоял из неоконченных фраз, из отдельных слов и восклицаний, даже, может быть, из вздохов. Но он-то, пожалуй, и был самым значительным и приятным, потому что за ним-то, как мне казалось, и скрывается то желанное и долгожданное слово, которое хотелось и услышать и сказать самому. Но его Женя не сказала, не посмел сказать и я, хотя оно вот-вот готово было сорваться с губ как у меня, так и у нее. Иногда, впрочем, мы оба умолкали, и я молча смотрел тогда на Женю, на ее милое, молодое, свежее лицо, как бы стараясь лучше запомнить ту, с которой вот-вот придется расстаться.

В нашем «оазисе» — никого, кроме нас. И совсем-совсем тихо, если не считать паровозных гудков, доносившихся издали, да стука вагонных колес на стыках рельсов.

Рельсы проходили совсем недалеко от нас. Их было много, как на всяком большом железнодорожном узле. Если пойти прямо через них, то можно было выйти к вокзалу, который мы видели из своего зеленого убежища. Мы видели даже, как к перрону подходят и как от него отходят поезда.

Я знал, что поезд, на котором мне предстоит ехать, подадут ровно за час до отхода. И вместе с Женей мы решили: как только увидим, что состав подан, так сразу же и тронемся на вокзал. За час мы не только успеем дойти до вокзала, но я вполне успею и билет купить, если даже придется постоять некоторое время в очереди.

Я то и дело ловил себя на том, что про себя подсчитываю, сколько сейчас может быть времени. Часов ни у меня, ни у Жени не было. Поэтому я мог следить за временем лишь по солнцу да еще по прибывающим и отбывающим поездам, расписание которых отчасти знал. И я, наверно, сам того не замечая, все чаще поглядывал на солнце, которое стояло — увы! — совсем уж низко, все внимательней прислушивался к стуку проходящих неподалеку поездов. А еще говорят, что «счастливые часов не наблюдают!» По крайней мере, в тот вечер, о котором рассказывается здесь, я, наверно, считал себя счастливым. И все-таки следил за временем, как никто. И было обидно, что время, казалось, не идет, а прямо-таки мчится и что его нельзя не только остановить, но даже хоть сколько-нибудь замедлить. Нет, по-видимому, счастливые часов не наблюдают лишь в том случае, если им не грозит скорая разлука. А если грозит, то что уж тут скажешь?..