Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 72)

Я пришел на станцию Павлиново ночью, чтобы уехать в Смоленск почтовым поездом. Но, сидя на знакомом деревянном диванчике в ожидании открытия кассы, вдруг подумал: а почему бы не заехать сначала в Ельню? Уж очень захотелось попасть в редакцию газеты, посмотреть, как и что там делается, как это вместо заметки, написанной от руки на листке бумаги, получается заметка печатная, расположенная то вверху страницы, то внизу, то в середине?.. Право же, заеду сначала в Ельню, уже окончательно решил я. А то ведь другого такого случая может и не быть.

И ранним-ранним утром я сходил с поезда на станции Ельня.

Дождавшись, когда открылись учреждения, я перво-наперво зашел в канцелярию ельнинской гимназии, чтобы на всякий случай удостовериться, примет ли меня ельнинская гимназия, если я подам заявление о переводе.

— Конечно, примет! — сказали мне. — Почему же не принять? Принесите лично или пришлите почтой ваши документы, вот и все.

После гимназии можно было идти в редакцию. Но я долго еще бродил вокруг да около, пока не решился взяться за ручку двери, ведущей в редакцию «Народной газеты».

Газета в Ельне — в этом небольшом уездном городке, насчитывавшем не более четырех тысяч жителей, — начала выходить вскоре после Февральского переворота. Называлась она «Известия Ельнинского уездного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов». Печаталась всего лишь на двух страницах небольшого формата и выходила два раза в неделю. Но в начале лета «Известия» прекратили свое существование, и вместо них появилась «Народная газета», выходившая уже ежедневно и печатавшаяся на четырех страницах. Редактировал «Народную газету» прапорщик Всеволод Григорьевич Аверин, который сумел где-то достать и бумагу, и деньги на издание. Даже типография, где печатали газету, появилась в Ельне также благодаря стараниям Аверина.

В. Г. Аверин — по профессии художник — говорил о себе, что он беспартийный. Но у него, несомненно, были какие-то свои политические взгляды. Об этих взглядах ничего определенного я сказать не могу. Может быть, он был в какой-то мере близок к эсерам, а может быть, и к меньшевикам. Не исключено и то, что симпатии Аверина были на стороне большевиков.

Я говорю об этом столь неопределенно потому, что сам в то время плохо разбирался, чего хотят, чего добиваются эсеры, какую цель преследуют меньшевики. О большевиках же у меня было совсем уж смутное представление. Я знал лишь, что есть и партия большевиков. Вот и все. Вследствие такой плохой моей осведомленности относительно всевозможных партийных программ и течений я очень легко мог спутать одно с другим. Но независимо ни от чего я считал Аверина самым настоящим революционером, которому бесконечно дороги интересы народа. Только эти интересы он и отстаивает, только их он и защищает всем, чем только возможно.

В армию В. Г. Аверин пришел, конечно, не по своей воле, его мобилизовали. Войну и службу в армии он ненавидел. И душу отводил, кажется, только на газете. Он отдавал ей все свое время и внимание, все свои силы. Обо всем этом я узнал гораздо позже того летнего дня, когда впервые встретился с Авериным в редакции «Народной газеты», размещавшейся в доме Александрова на теперешней Советской улице в городе Ельне. Я забежал несколько вперед лишь для того, чтобы дать читателю хотя бы некоторое представление как о «Народной газете», так и о ее редакторе.

В «Народной газете» я напечатал не только те заметки, которые уже приводил в этих моих записках, но и многие другие.

Напечатал я также и несколько стихотворений, в том числе «Просьбу солдата». Это последнее я напечатал вторично: первый раз «Просьба солдата» появилась в московской газете «Новь» в октябре 1914 года.

Всеволод Григорьевич Аверин, когда я наконец решился зайти в редакцию, встретил меня очень просто и очень приветливо. Он расспрашивал о том, что делается в деревне, просил, чтобы я писал в газету чаще. И совершенно неожиданно для меня приказал кому-то, чтобы мне выплатили гонорар за напечатанные заметки и стихи. Помню, я получил целых пятьдесят шесть рублей! О том, что газета платит за напечатанный в ней материал, я даже не подозревал тогда.

Затем Всеволод Григорьевич показал мне типографию. Я — опять-таки впервые — вдохнул в себя тот специфический запах типографской краски, который остается в памяти навсегда; первый раз я увидел в натуре гранки типографского набора, сверстанные полосы газеты, печатную машину и все то, чем была оборудована типография…

«Народная газета» — тут я тоже забегаю вперед — закрылась в конце августа семнадцатого года. Она приносила весьма значительные убытки, и редакции никак не удалось достать средства на покрытие их.

Я случайно встретился с Авериным накануне того дня, когда должен был выйти последний номер «Народной газеты». Редактор рассказал мне об этом и безнадежно махнул рукой.

— Ну вот и нет газеты…

Ему действительно было жаль: ведь это он задумал ее, он породил ее, в известной мере вырастил, поставил на ноги… И вдруг ее нет… Обидно и горько.

Вскоре Аверин уехал из Ельни и словно в воду канул. Как будто его и вовсе не было{4}.

Приехав в Смоленск и позавтракав в какой-то чайнушке куском хлеба, купленным с рук у случайного солдата, и стаканом чаю с сахарином, я отправился в канцелярию гимназии Воронина. За несколько минут все дела мои были улажены: я написал заявление, чтобы мои документы переслали в Ельню в мужскую гимназию, куда я собирался перевестись. И мне обещали, что документы отправят завтра же.

Теперь мне предстояло пойти на толкучку, где, может быть, я найду и куплю себе ботинки. Толкучку (а не магазин) я выбрал потому, что все мои однодеревенцы, ездившие на заработки в Москву, почему-то покупали только на Сухаревской толкучке, будь то ботинки или сапоги, брюки или пиджак, пальто или рубашка. Она уверяли, что на Сухаревке можно найти буквально все и что купить там можно гораздо дешевле, чем в магазине.

— Только там уж смотреть надо в оба. А то и обмануть тебя могут в два счета, да и обокрасть тоже.

Я, таким образом, решил воспользоваться опытом своих однодеревенцев и пошел на Заднепровский рынок, где — я это уже видел — много вещей продавалось с рук. Правда, у меня была и еще одна причина, чтобы пойти именно на толкучку: смоленские магазины за время войны почти совершенно опустели, торговать было нечем, и найти в них обувь стало крайне трудно.

Я пришел на смоленское торжище часов в одиннадцать утра и сразу понял, что купить ботинки вряд ли удастся. Продающих было мало, да и продавали они совсем не то, в чем я нуждался. Я все же бродил взад и вперед по рынку, высматривая, не вынесет ли кто продавать ботинки или, в крайнем случае, сапоги. Но — увы! — ни ботинок, ни сапог не было. У солдат — их на толкучке собралось много — можно было купить старую, потрепанную шинель, пару солдатского белья далеко не первой свежести. Некоторые продавали покусочно сахар — грязный, захватанный руками либо долго валявшийся в кармане. Продавалось, конечно, и многое другое, но только не ботинки и не сапоги.

Наконец, то ли это вышло случайно, то ли кто-то подслушал, как я спрашиваю, где бы купить ботинки либо сапоги, но передо мной появился человек с тремя парами сапог, перекинутыми через плечо. Сапоги поношенные. Но после носки их хорошо починили, и потому вид у них был совсем приличный.

Я выбрал те, которые мне понравились больше других, с узкими, плотно облегающими ногу мягкими голенищами, с новыми, только что поставленными подметками и с высоким, аккуратно сделанным каблуком.

Вряд ли стоит рассказывать, как я торговался. Наверно, это была жалкая картина, ибо торговаться я никогда не умел и не умею. Мои домашние часто смеялись надо мной, рассказывая, как я торгуюсь. «Он ведь так делает, — говорили они, — попросят с него за какую-нибудь вещь пять рублей, а он в ответ: да что, мол, там пять рублей, я вам шесть дам…» В данном случае я, конечно, не предлагал больше, чем с меня просили, а, наоборот, просил, чтобы скинули хоть немножко, что, мол, и сапоги-то не очень хорошие, да и денег у меня таких нету. Но делал я это так робко, так неумело, что продавец и внимания не обращал на то, что я говорю.

— Шестьдесят рублей, и никак не меньше! — определил он.

И я готов был уже заплатить ему деньги, но на всякий случай отвернулся от него, как бы пытаясь уйти. Тогда продавец сказал:

— Слушай, парень! Ради почину давай пятьдесят шесть рублей и бери! Больше я не сброшу ни копейки…

В это время подошел второй продавец, у того висели через плечо две пары.

— Покупай у меня! — сказал он. — Я дешевле возьму.

— Да нет, — говорю, — я выбрал вот у него…

— Ты не лезь сюда, — сердито буркнул первый второму. — У нас тут уже дело сделано, и нечего тебе мешать!.. Ну, парень, — обратился он уже ко мне, — давай деньги и бери свою покупку. Только померить не забудь, чтоб все честь честью было.

В самом деле, я совсем забыл о том, что надо примерить сапоги.

— Да-да, — спохватился я, — примерить надо обязательно… Где бы тут поудобней устроиться?

Вместе со своим «купцом» (а следом за нами шел и второй) я пришел, вернее, меня привели в какой-то каменный закоулок. Прислонясь спиной к стене, я поднял правую ногу, снял с нее ботинок и надел сапог. Стал затем на землю, потопал правой ногой, пошевелил внутри пальцами: все оказалось хорошо, сапог пришелся в самый раз. Я снял его и стал надевать ботинок. Потом начал отсчитывать деньги, повернувшись к продавцам боком, словно бы боялся, что они вырвут у меня деньги из рук и убегут. Отсчитал я ровно пятьдесят шесть рублей. И в тот самый момент, когда передавал своему продавцу деньги, он сунул мне в левую руку связанную за ушки пару сапог: