Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 71)

И «газетенка», как и первые две, была передана столпившимся у барьера мужикам…

— Вот вы теперь и подумайте, могу ли я работать при таком положении? Я отдаю все свои силы на пользу народу, стараюсь сделать как лучше. И меня же вместо благодарности позорят и порочат на всю губернию. Охаивают так, что мне становится стыдно даже показаться в каком-либо учреждении, хотя пойти туда мне нужно по вашим же делам, по вашим же нуждам. И я вам говорю: пока этот писака находится здесь, я работать в волисполкоме не буду. Решайте сами: или он, или я…

И Галкин умолк, как бы даже не закончив свою речь и делая вид, что больше говорить не в состоянии. Он опустился на диван, склонил голову над столом и, охватив лоб ладонями обеих рук, сидел, ни на кого не глядя.

Я подождал, пока успокоится вновь взбудораженный зал, и попросил, чтобы мне дали слово.

— Не давать! — послышалось в ответ сразу из нескольких мест. — Какое там еще слово?! Выгнать, и все тут!.. Вот тебе и слово!

Однако совершенно неожиданно для меня вдруг послышались и другие, притом довольно настойчивые голоса:

— Как это не давать?.. Надо дать слово!.. Пусть скажет, что знает!..

И тут началась перепалка уже между «галкинцами», шумно выступавшими против того, чтобы предоставить мне слово, и между теми из собравшихся, которые требовали, чтобы слово мне было все-таки предоставлено. Перепалка эта, впрочем, была короткой. «Галкинцы» в конце концов милостиво согласились:

— Ну ладно! Хрен с ним, пусть говорит. Да только мы все равно выгоним его!..

Те, кто находился в задних рядах, попросили меня стать так, чтобы они не только слышали мой голос, но и видели меня самого. И мне пришлось удовлетворить это желание.

Босой, в дешевой ситцевой рубашонке, со спутанными на голове волосами и все еще держа в левой руке белый прутик, я стоял на сером большом несгораемом сундуке, возвышаясь над всеми собравшимися в зале, стоял беспомощный и беззащитный. «Стою, как на эшафоте каком, — мелькнуло у меня в голове. — А вот все они пришли смотреть, как меня будут казнить».

Сравнение, может быть, чересчур уж сильное. Но ведь в самом деле меня должны были либо казнить, либо помиловать. На последнее я, впрочем, не рассчитывал.

Говорил я очень спокойно, хотя спокойствие это стоило мне дорого. Беда заключалась еще в том, что меня то и дело прерывали криком, шумом, угрозами, то есть всячески пытались не дать мне говорить. Но каким-то внутренним чутьем я понимал, что, чем дальше я говорю, тем все больше и больше людей переходит на мою сторону. И голос мой начинал звучать все уверенней и уверенней.

Своей целью я ставил доказать, что все написанное в моих заметках — абсолютная правда. И я сделал бы это очень легко, если бы меня слушали, как подобает, не прерывали бы меня всевозможными способами. Да тут и доказывать было нечего, ибо о том, о чем написал я, знала вся волость. Знала, но не придавала всему этому большого значения. Вот я и пытался уверить волостной сход, что Галкин — это совсем не тот человек, которому можно доверить руководство волостью, что нас всех он обманывает, что ему нет никакого дела до того, как живет деревня. Галкин, облеченный властью, старается вовсе не для крестьян, а только для самого себя, для своей личной выгоды.

Все это, хотя и с вынужденными перерывами, я сказал сходу. Я сказал и многое другое, потому что знал о Галкине гораздо больше того, что было в моих заметках.

Я говорил:

— Вот Николай Владимирович все хвалится перед вами, что он не попользовался ни одной вашей копейкой, что работает он совершенно бескорыстно. А я знаю, что это за бескорыстие. Видите, я стою на несгораемом сундуке, в котором хранятся и деньги и денежные документы. Попросите своего председателя открыть этот сундук, и пусть он достанет оттуда хотя бы только приходо-расходную книгу. В этой книге вы увидите, сколько ваших денег потратил Галкин на одни только поездки. А ведь ездил-то он не по вашим делам, а по своим личным…

У меня действительно были очень достоверные сведения о поездках Галкина, и, в частности, о последней поездке. В последний раз он вовсе не был в тех учреждениях, о которых говорил. И весь рассказ свой о том, что с ним якобы случилось в Смоленске и Ельне, господин бывший земский начальник выдумал от начала до конца, выдумал, чтобы произвести на осельских мужиков и баб наибольшее впечатление. И мужики и бабы, за исключением немногих, очевидно, поверили ему, не понимая того, что Галкин опять обманывает их.

Закончил я, помнится, дудинскими лугами и посевами, которые Галкин отдал мужикам.

— Вы что же, — говорил я, — думаете, что Галкин хотел помочь вам, видя вашу нужду, видя, как вы плохо живете, что он добрый человек, пожалел вас?.. Да нет же! Никакого дела до вашей нужды Галкину нет. Просто ему выгодно было, чтобы его считали человеком добрым, отзывчивым, всегда готовым прийти на помощь крестьянам. Галкину было необходимо, чтобы вы доверяли ему, чтобы, пользуясь вашей доверчивостью, а на самом деле обманывая вас, он мог бы делать все, что ему вздумается. Вот зачем он отдавал дудинские луга и посевы, да и землю, кажется, обещал отдать. И потом поймите: «доброе дело» с лугами и покосами он сделал за чужой счет, самому ему это ничего не стоило: ни денег, ни каких бы то ни было усилий… Нет, господин Галкин обманывает вас. До ваших крестьянских интересов ему нет никакого дела. И не место ему в волисполкоме!..

Я сошел со своего «эшафота», перекинул ноги через барьер и попросил собравшихся потесниться, чтобы мне можно было выйти на улицу. И совершенно неожиданно для меня самого мужики молча расступились, образовав узкий проход, и при полном молчании их я вышел сначала в переднюю, а там на крыльцо, а там по ступенькам спустился вниз…

Домой я отправился задами, огородами. Идти по деревне не хотелось. Не хотелось попадаться на глаза кому бы то ни было.

О том, какое решение вынесет сход обо мне, я не думал. Это меня уже нисколько не интересовало. Было лишь очень-очень грустно, до того грустно, что хотелось аж заплакать.

Вечером того же дня мне сказали, что большинством голосов волостной сход решил оставить меня на работе в волисполкоме. Правда, большинство было незначительное — всего человек семь или десять, — но все же большинство.

Как будто и хорошо вышло. И все же сообщение это нисколько не обрадовало меня. Я остался совершенно равнодушен, как будто оно не касалось меня вовсе. Я лишь спросил:

— А Галкин? Ведь он же грозился уйти, если я останусь в волисполкоме.

— Да никуда он не ушел. И не собирался уходить. Это он так, хотел только припугнуть своим уходом. А сам остался как миленький…

— Вот это плохо, — ответил я говорившему. — Его-то как раз надо было обязательно спихнуть… Ну да ладно! Черт с ним!..

На следующее утро я написал заявление в волисполком с просьбой освободить меня от работы. Задерживать меня никто не стал. Я получил полный расчет за все время работы (а проработал я месяца полтора). Кроме того, уездная земская управа прислала мне стипендию сразу за два месяца.

Таким образом, я неожиданно «разбогател»: у меня оказалось около ста рублей. Таких денег я и в руках раньше не держал. И хотя деньги эти стоили минимум в пять раз меньше, чем до войны, но все-таки сто рублей! Не шутка.

Половину я отдал отцу, а на остальные решил съездить в Смоленск. Поехать было необходимо потому, что я надеялся купить там хотя бы поношенные ботинки. Старые мои ботинки были в таком состоянии, что вот-вот придут в полную негодность и ходить в гимназию будет не в чем.

Кроме того, мне надо было уладить и свои гимназические дела: я задумал на предстоящий учебный год перевестись в ельнинскую гимназию. Для этого были очень основательные причины: прожить в Смоленске на двадцатирублевую стипендию стало уже никак невозможно. А если я переведусь в Ельню, то М. И. Погодин, все еще работавший в уездной земской управе, обещал, что он подыщет мне жилье где-нибудь на территории ельнинской больницы, где я смогу также пользоваться и бесплатным питанием. В условиях, создавшихся в семнадцатом году, это был, пожалуй, самый лучший для меня вариант.

Надо сказать и о том, что порядки в ельнинской гимназии изменились, и изменились к лучшему: директор ельнинской гимназии Муратов — реакционер, и мракобес, и просто скверный человек, преследовавший гимназистов за всякий пустяк, отчего в ельнинскую гимназию поступали только те, кому некуда было больше деться, — так вот, этот директор из гимназии ушел.

Таким образом, и в связи с переводом в Ельню мне нужно было наведаться в Смоленск, зайти в гимназию Воронина и попросить, чтобы мои гимназические документы переслали в ельнинскую гимназию. Правда, сделать все это можно было и через посредство почты. Но после всего пережитого и перенесенного мне хотелось хоть на короткое время уйти куда-нибудь подальше, хоть немного попутешествовать, забыться…

Вот я и решил поехать в Смоленск.

Скажу еще, чтобы к этому больше не возвращаться, что недели через три после моего ухода из волисполкома оттуда ушел и Николай Галкин. Ушел не сам, не по своему желанию — его в конце концов все-таки выгнали. Но это случилось уже без меня. Тогда же Галкин — мифический арендатор имения Дудина — исчез неизвестно куда.