Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 70)

Под этой заметкой стояла уже полная моя подпись: «М. Исаковский».

Заметки по своему стилю и построению выглядят сейчас довольно своеобразно. К этому «своеобразию» причастен, конечно, прежде всего я сам, но причастен также — и, пожалуй, в не меньшей степени — работник редакции, правивший мои первые журналистские опыты. Но суть не в этом. Суть заключалась в том, что мои заметки все же произвели определенное воздействие на людей, я бы даже сказал, значительное воздействие, если принять в расчет волостной масштаб происшедшего.

Кажется, я написал и третью заметку о Галкине, но какую, не помню. И случилось так, что все они появились в печати — следом одна за другой — в течение семи или десяти дней. Галкин в это время был в своей очередной «командировке» и в волости не появлялся. Появился он несколько позже, злой, сердитый, неподступный и, ни с кем не поздоровавшись, не сказав никому (тем более мне) ни одного слова, приказал в ближайшее воскресенье созвать волостной сход, уже сегодня написать повестки и послать рассыльного разносить их по деревням.

В числе вопросов, которые должен был обсудить сход, первым стоял вопрос, сформулированный в некотором роде загадочно, а именно: «О председателе волостного исполнительного комитета Н. В. Галкине».

Я сразу же почувствовал, что над моей головой сгущаются тучи: хотя в повестке дня обо мне не сказано ничего, я не мог не понять, что «героем дня» на сходе буду именно я.

Воскресное утро действительно было хмурым. Солнце скрылось за тучами, дул холодный ветер, и по временам то начинался, то прекращался редкий, мелкий, но все же дождь.

Но даже в такую погоду народу на сход собралось больше обычного: сторонники Галкина пришли все, пришли даже некоторые бабы; раньше баб ни на сельские, ни на волостные сходы не приглашали, так как считалось, что баба не имеет права голоса и потому не может участвовать в решении каких бы то ни было вопросов; бабы стали появляться на сходах только после начала войны, заменяя своих мужей, находящихся на фронте или уже погибших там. Но появлялись они все же редко и неохотно, считая, что это совсем не их дело, да и непривычны они к нему. На этот раз, однако, их было больше обычного.

Из деревень, которые были недовольны Галкиным, и из тех, которые относились к нему безразлично, народу собралось тоже порядочно. Предварительно можно было предположить, что количество «галкинцев» и их противников примерно одинаково.

Сход пришлось проводить не на лужайке перед волисполкомом, как это делалось в хорошую погоду, а в довольно тесном зале волостной канцелярии. Этот продолговатый зал невысоким деревянным барьером был разделен на две неравные части: собственно канцелярия, отгороженная барьером, занимала не более одной трети или даже четверти всей площади зала. На остальной же площади зала можно было проводить и собрания и сходы.

Но на этот раз все, кто пришел на сход, не могли поместиться в зале канцелярии, хотя весь он до отказа был заполнен людьми. Сидеть было не на чем, поэтому почти все стояли, придвинувшись плотной стеной к самому барьеру. Часть пришедших на сход разместилась в передней и могла следить за происходящим лишь через настежь открытую дверь. Пришлось открыть и другую боковую дверь, ведущую из канцелярии в пристройку к основному зданию: в пристройке также набралось немало людей.

Едва ли стоит говорить о том, как было и душно, и даже тошно от спертого воздуха, от едкого дыма самосейки, от шума и гама собравшихся. Несмотря на открытые окна, несмотря на прохладный ветер, дувший на улице, свежий воздух, казалось, не достигал канцелярии, его волны проплывали мимо, не в силах перелиться, перекатиться через подоконники внутрь.

Но люди, по-видимому, не замечали всего этого, а если и замечали, то старались не обращать внимания, потому что сход уже открылся и председатель волисполкома Галкин вот-вот начнет свое выступление.

Я и сейчас довольно ясно представляю себе всю картину происходившего.

В канцелярии за барьером у самой стены стоял старый скрипучий деревянный диван. А перед диваном — большой продолговатый стол, покрытый черной многострадальной клеенкой, черной не столько от фабричной краски, сколько от пролитых на нее чернил. Влево от стола в углу находился видавший виды большой неуклюжий шкаф, закрытый висячим замком. В шкафу хранились волостные книги, паспортные бланки, бумага и все прочее, вплоть до круглой печати и бутылки чернил. Вправо, возле другой стены, почти вплотную придвинутый к окну, стоял еще один небольшой канцелярский стол, за которым обычно работал я. Место между этим столом и барьером занимал тяжелый, серого цвета куб. То был стальной несгораемый сундук, которым Осельское волостное правление обзавелось незадолго до войны. В сундуке лежали все деньги, которыми располагал волисполком, а также наиболее важные документы. Ключ от сундука обычно находился у председателя волисполкома, в данном случае у Галкина.

За неимением другого места я сидел на несгораемом сундуке, свесив босые ноги вниз. На мне была светлая ситцевая рубашка, заправленная в черные брюки. В руках я зачем-то держал то ли тоненькую палочку, то ли просто прутик, поднятый где-то на дороге.

На деревянном диване за черным столом сидел Галкин, а справа и слева от него еще кто-то, кто именно, я не помню. Своим внешним видом Галкин всегда производил на меня неприятное впечатление. Лицо у него было какое-то чересчур вытянутое, всегда ненормально красное, даже сизое. Нос непомерно длинный, с большой горбинкой. И тоже всегда красный. Он походил на клюв какой-то неведомой хищной птицы.

Неподалеку от меня на венском стуле устроился Корней Чеканов. Может быть, в канцелярии находился и еще кто-то, но это совершенно выветрилось из памяти.

Когда сход открылся, Галкин встал и начал свою речь, делая вид, что его смертельно оскорбили и опорочили.

Конечно, я не помню, какими словами и фразами говорил Галкин. Но помню, что тон речи был этакий деланно горький, может быть, даже скорбный. Оратор как бы жаловался собранию, до какой степени его обидели, унизили перед всей губернией… И кто же это сделал? Какой-то безграмотный, глупый мальчишка!.. О нем бы и говорить не стоило, но ведь он, нанося вред мне, вашему председателю, наносит непоправимый вред и вам, всей нашей волости…

Галкин, вероятно, специально разбил свою речь на три части, явно рассчитывая вызвать возмущение присутствующих против «глупого, безграмотного мальчишки» не один раз, а три раза и ударить меня тоже не один раз, а три раза, причем последним ударом не только ударить, но и добить.

Объяснив сходу, по каким важным для волости делам он поехал в Смоленск и Ельню и какой — из-за меня! — неудачной и безрезультатной была поездка, Галкин ударился в подробности:

— И вот, представьте, приехал я в Смоленск, пошел в земскую управу. А там меня окружили мои знакомые и говорят с этакой ядовитой усмешкой: «Что-то о вас, Николай Владимирович, в газетах стали писать. На всю губернию вас прославили. Не к добру это, не к добру…» — «В каких газетах?» — спрашиваю. «А вот извольте посмотреть», — отвечают и подают мне вот эту самую газетку.

И Николай Владимирович вынимает из бокового кармана газету и передает ее столпившимся у барьера мужикам.

— Вот, почитайте, что тут написано о вашем председателе, как его поносят…

— Знаем! Знаем! — загалдели на сходе. — Мы не допустим этого, мы, мать его растак, покажем этому писаке!..

Довольный произведенным эффектом, Галкин поднимает руку, прося собравшихся успокоиться, и вкрадчивым голосом продолжает:

— Но это еще не все. Приехал я в Ельню. Пришел в продовольственную управу. А там то же самое. Секретарь говорит: «Читал про вас, Николай Владимирович, читал. Вот подлецы какие, писаки эти! До всего им дело…» — «Да что вы такое читали?» — спрашиваю. «А вот посмотрите… Кажется, про овес какой-то». И, представьте, берет из шкафа газету и подает ее мне.

Галкин снова опускает руку в карман и, достав уже другую газету, говорит:

— Вот она!.. Прочитайте и эту. — И снова протягивает газету через барьер, и она попадает в руки какому-то бородачу.

Тут уже послышались не только крики, но и прямые угрозы мне, причем угрозы не только словесные. Десятки рук потянулись в мою сторону, мне грозили кулаками, кричали, что выбросят меня через окно, что вытащат из канцелярии за волосы…

Я сидел молча и старался не глядеть на возбужденную толпу, делая вид, что все происходящее меня не касается.

Галкин, несомненно, был доволен, что вызвал новый взрыв злобы против меня. Он некоторое время помедлил, давая возможность мужикам еще и еще поругать меня и погрозить мне расправой, опять поднял руку, призывая к тишине.

— Нет, вы не думайте, что это все, — снова начал председатель волисполкома. И сход явно был озадачен. Он как-то по-особенному притих, словно недоумевая: что же может быть еще? Что там наделал еще этот самый писака?

И Галкин:

— В Ельне мне нужно было к воинскому начальнику. Так тот, как только успел я войти к нему — а надо сказать, что мы с ним хорошо знакомы, — здоровается со мною, а сам хохочет: «Ну, брат, и пропечатали ж тебя!.. Как же ты теперь будешь?» Я сначала подумал, что он говорит мне о том, о чем я уже знаю. Но не тут-то было! Начальник дал мне вот эту, уже третью газетенку. Почитайте заодно и ее.