Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 64)

И священник Соколов начинает длинно объяснять нам, якобы ничего не понимающим, почему убивать на войне не только можно, но и нужно и почему это не считается грехом.

— Войну-то мы ведем за веру, царя и отечество, — примерно в таком смысле отвечает нам законоучитель. — Поэтому мы убиваем не просто людей, а заклятых врагов своих: врагов своей веры, врагов царя, врагов своего отечества. Тут заповедь господня «не убий» неприменима…

Видя, что отец Соколов закругляется, мы сразу же подбрасываем ему другой вопросик:

— Батюшка, мы понимаем, что воюем за веру, царя и отечество. Да ведь и они, враги наши, тоже говорят, что воюют за свою веру, за своего царя, за свое отечество. Так что ж, выходит, что и они правы?

Конечно, подобные вопросы поп Соколов вполне мог расценить как вопросы совершенно недопустимые, даже крамольные. Но он не делал этого, отлично понимая истинные причины, которыми вызываются подобные вопросы. Понимал, но все же делал вид, будто на самом деле верит в наше неведение и потому самым серьезным образом объясняет, в чем мы заблуждаемся. Тут он действительно хитрил, но хитрил в нашу пользу: иногда проговорит с нами целый урок, да так и не вызовет никого…

Я тоже иногда задавал отцу Соколову каверзные вопросы. В частности, вопрос относительно заповеди «не убий» придумал и пустил в ход не кто иной, как я. Но раньше я это делал не ради себя, а ради других: они не знали урока, и от них я хотел отвести удар. А теперь под удар мог попасть я сам. Поэтому, как только законоучитель вошел в класс и расположился за столом, я сразу же обратился к нему с вопросом. Но заранее вопроса не обдумал и выпалил первое, что пришло в голову:

— Скажите, батюшка, почему это в духовном училище учат молитвы по-латыни? Разве в православной церкви есть богослужение на латинском языке?

Стараясь обосновать заданный вопрос, я рассказал, что во время каникул занимался с одним учеником, которому надо было выучить «Отче наш» по-латыни.

— Ну и что же, выучил ваш ученик «Отче наш» по-латыни? — вместо того чтобы отвечать мне, спросил законоучитель.

— Наверно, выучил, — почему-то не очень решительно проговорил я.

— А может, вы и сами запомнили «Отче наш» по-латыни? — продолжал выспрашивать законоучитель.

— Запомнил! — уже более уверенно ответил я.

— В таком случае прочтите нам, — попросил отец Соколов. Попросил он, как мне показалось, с некоторым недоверием, даже с известной долей ехидства.

«Ах, так! — подумал я. — Ну тогда слушайте!» И я начал, четко и ясно выговаривая каждое слово:

— Pater noster, qui est in caelis, sanctificetur nomen tuum, adveniat regnum tuum, fiat voluntas tua, sicut in terra et in caelo… — и так без остановки, без единой запинки — аж до слова amen (аминь)!

Батюшка не без удивления посмотрел на меня и, беря правой рукой лежавшую на столе ручку, одобрительно произнес:

— Очень хорошо!.. Считайте, что урок вы мне ответили.

И, обмакнув перо в чернильницу, он в классном журнале против моей фамилии поставил жирную, четкую пятерку и даже показал ее мне.

Эта была единственная моя пятерка по закону божию за все время пребывания в гимназии.

Зимой шестнадцатого-семнадцатого года у нас на Армянской, 22 начал собираться нелегальный ученический кружок. Собственно, нелегального в нем было мало. Но его участникам, вероятно, приятней было считать кружок нелегальным: так выходило гораздо солидней, значительней.

По-видимому, создан кружок был раньше. И собирался раньше где-то в другом месте. А потом по каким-то причинам собрания решено было перенести к нам.

Кружок был немногочисленный: кроме братьев Свистуновых, в него входили еще три или четыре гимназиста и одна гимназистка — Аля Черникова. Это была очень жизнерадостная, веселая, даже немного взбалмошная девушка. Уже одно ее присутствие на собраниях кружка делало эти, в общем-то, довольно однообразные и даже скучноватые собрания более оживленными, более интересными. Наверное, поэтому я и запомнил ее лучше, чем других членов кружка. Впрочем, нет. Алю Черникову я помню еще и потому, что встречался с ней в Смоленске уже после Октябрьской революции. Одно время она работала в газете «Рабочий путь».

Странное дело, но из всех ее корреспонденции, написанных для газеты, я запомнил лишь одну. Собственно, не целиком запомнил, а только первую фразу корреспонденции. И когда я вспоминаю эту фразу теперь, передо мной неизменно возникает сама Аля Черникова — молодая, пышущая здоровьем, с ярким румянцем на щеках, всегда жизнедеятельная и жизнерадостная. И, наоборот, когда я вспоминаю Алю Черникову, то в моей голове неизменно оживает и та самая фраза, которой начиналась корреспонденция Черниковой.

Было это либо в двадцать первом, либо в двадцать втором году. В Смоленске проводился первомайский субботник, и Черникова отправилась то ли на железнодорожный узел, то ли еще куда, чтобы написать в газету, как прошел субботник.

Перед вечером она принесла свою корреспонденцию, и в редакции стали читать ее. Корреспонденция начиналась фразой: «Солнце светило во все лопатки».

В редакции сразу же возник спор: можно ли так написать, может ли солнце светить «во все лопатки», поскольку никаких лопаток у солнца нет? Некоторые товарищи предлагали изменить фразу. Но Черникова упорно стояла на своем. И в конце концов ей удалось отстоять «лопатки».

Фраза — особенно в газете, — действительно, была и необычной и непривычной. Она казалась чересчур произвольной, неточной.

На самом же деле для данного случая это была фраза очень точная. И не только точная, но и емкая по своему смыслу. За ней виделся не только ясный, праздничный день, но чувствовалось и то боевое, жизнерадостное настроение, с каким работали участники субботника. В самом деле, не могли же люди работать вяло, плохо, нерадиво, если солнце светило во все лопатки!

Словом, начальная фраза Черниковой давала тон всему остальному. Но в ней, в этой фразе, выразилось и настроение самой Черниковой, и не только настроение, но и какие-то черты ее характера. Ведь и она — жизнедеятельная, общительная, веселая — жила среди людей, тоже как бы светя «во все лопатки». Именно такой запомнилась мне Аля Черникова — и сотрудница смоленской газеты «Рабочий путь», и участница гимназического кружка, собиравшегося у нас на Армянской улице.

Меня членом кружка не считали, не признавали, хотя я каждый раз находился в той же комнате, где проходили собрания. Василий Васильевич говорил:

— Тебе еще рано думать о кружке… Да и непонятно тебе все это, неинтересно…

Кружковцы обычно располагались у нашего единственного столика, стоявшего возле окна, и занимали при этом все стулья, какие только могли быть в нашем распоряжении. Поэтому я, отойдя к противоположной стене, где в углублении стоял мой топчан, садился или даже ложился на него, упираясь озябшими ногами в теплую кафельную печь. Лежал и слушал сначала чтение, а потом разговоры и споры о прочитанном.

То, что читали кружковцы, действительно казалось мне малоинтересным: многого я вообще не понимал, а то, что более или менее понимал, моментально улетучивалось из головы. Это, несомненно, потому, что в читаемом материале не было или почти не было ничего конкретного, все какие-то общие положения, общие рассуждения…

Книгу, которую читали кружковцы, приносил с собой один из гимназистов. Он же ее и уносил. У нас она ни разу не оставалась, и потому я не знал, что это за книга. Впрочем, однажды, отвечая на мой вопрос, Василий Васильевич сказал, что читают они политическую экономию и что собираются читать Эрфуртскую программу. Этот ответ не объяснил мне ровным счетом ничего.

Спросил я у Василия Васильевича и относительно нелегальности: мол, как же это так, кружок нелегальный, а у нас за стеной полицейский живет. Ведь он же может всех арестовать…

Василий Васильевич рассмеялся.

— Ну это ты не бойся, что арестуют. Полицейский и не подозревает о кружке. Он думает, что к нам просто заходят наши приятели, товарищи. Вот и все. А нам это удобно: никому и в голову не придет искать нелегальный кружок там, где живет полицейский… Так что этот твой полицейский, сам того не зная, охраняет наш кружок, ограждает от всяких там неприятностей. Забавно, правда?

Все это показалось мне действительно забавным: нелегальный кружок под охраной полиции!

Поэтому всегда, когда на кухне мне приходилось встречаться с полицейским и тот вежливо здоровался со мной, то я, отвечая ему тем же, не мог удержаться от улыбки. Я улыбался и думал: «Ничего-то ты, дурень, не знаешь!..»

Кружок время от времени продолжал собираться. Но я все чаще и чаще думал, что поступает он не так, как следовало бы. Хоть и немногое, но все же кое-что я слышал и даже читал о подпольных кружках, о революционерах, которыми я всегда восхищался и которым мне всегда хотелось подражать. Те действовали, делали что-то конкретное, вполне ощутимое, а не только занимались чтением книг.

Вот и нашему кружку, размышлял я, надо бы за что-то взяться, совершить что-то, может быть, и небольшое на первый раз, но такое, что принесло бы известный вред царю и его правлению. Во всяком случае, я чувствовал себя готовым для подобного поступка, хотя и не знал даже приблизительно, в чем должен заключаться этот поступок.