Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 63)
И чтобы меня как-нибудь не застукали «на месте преступления», я начал спускаться вниз, стараясь делать это и как можно быстрее и как можно бесшумней. Спускался и все время мысленно подгонял себя: «Скорей, дурак ты этакий, скорей!..»
И, только очутившись в сенях, почувствовав под ногами ровный пол, я понял, что опасность, кажется, миновала. Подождал немного, чтобы успокоиться, и зажег вторую спичку. В нескольких шагах от себя увидел дверь, обитую черной клеенкой. Постучался. Оказалось, что мне сюда и надо.
Молодая хозяйка сразу же, как только я успел освободиться от огромного тулупа и шапки, увела меня в свою комнату, где уже находились ее подруга Женя и молодой человек, как и я, гимназист, но учившийся, кажется, уже в шестом классе.
Все начали спрашивать, почему я шел к ним так долго. И мне со всеми подробностями пришлось рассказать о своем двукратном восхождении на чердак. Рассказ вызвал дружный и веселый хохот. Теперь я и сам от души смеялся над незадачливым парнем, придумавшим бог весть что и поверившим в придуманное…
Мой простодушный рассказ, веселый смех хозяйки и ее гостей сразу же разрушили ту стену отчуждения, которая возникает почти всегда, когда незнакомые пока люди встречаются впервые и не знают еще, как держать себя. Я почувствовал, что нахожусь в своем кругу, что ко мне относятся как к равному. Обстановка создалась самая непринужденная. Мои знакомые расспрашивали меня о воронинской гимназии, о братьях Свистуновых, ну и обо мне тоже. Потом кто-то взял с Мусиного письменного столика книгу и начал читать вслух. Если не ошибаюсь, то были стихи С. Я. Надсона. В те годы этот поэт был еще весьма популярен среди молодежи.
После чтения молодая хозяйка угощала своих гостей чаем с вареньем и печеньем. И, наконец, началась игра во «флирт цветов».
Все это было для меня внове, и все это понравилось мне.
Хоть и не сразу, но, придя к Мусе, я понял, что она пригласила Женю специально для меня, чтобы я не чувствовал себя одиноко. Сама Муся почти целиком была занята своим шестиклассником, как и он ею. Они словно бы подавали пример и нам с Женей, словно бы подсказывали, что и мы должны обратить свои взоры друг к другу… Мы так и делали. Если садились, то старались сесть рядом, если участвовали в общем разговоре, то разговаривали, обращаясь чаще друг к другу, чем к хозяйке дома и ее гостю. И в игре мы с Женей были заодно.
Женя оказалась очень милой, очень хорошей девушкой и начинала нравиться мне все больше и больше. Мне становилось приятно произносить даже ее имя — имя, которое почему-то стало едва ли не лучшим из всех женских имен. И я в тот вечер произносил его, пожалуй, гораздо чаще, чем требовал того характер разговора. А когда настала пора расходиться, я не без тайной грусти простился с Женей, не зная, встречусь ли с ней еще когда-нибудь, и не смея спросить об этом.
Действительно, я встретился с Женей не скоро — только весной, накануне отъезда в Глотовку, когда учебный год в гимназии уже кончился. Встретился совсем случайно — на какой-то улице неподалеку от воронинской гимназии. Я был вдвоем с Сергеем Поповым, Женя — с двумя своими подругами. Разговаривать в присутствии посторонних было неудобно, и мы поэтому перекинулись лишь несколькими, мало что значащими словами. Я, впрочем, успел дать Жене свой глотовский адрес, а она назвала свой, смоленский. На том мы и разошлись.
Где-то она теперь, милая и славная Женя? Что стало с ней?.. Впрочем, не буду гадать. Я вспомнил, что в этих записках еще встречусь с ней. Встречусь. Поэтому и не говорю ей «прощайте!», а пока только — «до свидания, Женя!».
Мне, по-видимому, везло на дьяконов. С одним дьяконом я встретился в ельнинской больнице. Второй дьякон, наш, осельский, лишь успел я приехать на рождественские каникулы, попросил меня непременно зайти к нему. А третий дьякон еще будет. О нем я скажу после.
Зачем меня пригласил к себе сельский дьякон, я не знал даже приблизительно. Но втайне гордился собой: вот какой я нынче стал, даже дьякону понадобился!.. Раньше небось не пригласил бы он меня…
Дьяконский дом стоял на взгорке, совсем недалеко от церкви. Я хорошо знал его, хотя бывать в нем мне еще не доводилось.
Когда я пришел, меня сразу же проводили на чистую половину и усадили за стол. Дьякон принес из кухни кипящий самовар, и дьяконица стала угощать меня чаем. Но я все еще не понимал, зачем понадобилось дьякону, чтобы я пришел к нему.
Только после того как дьякон и я опорожнили по первому стакану, мой хозяин начал:
— А скажи, пожалуйста, у вас в гимназии латынь проходят?
— А как же, — стараясь быть как можно солидней, ответил я, — проходят с первого класса.
— Значит, что же, — продолжал дьякон, — ты теперь знаешь латынь недурно?
— Да как вам сказать, — снова ответил я, — плохих отметок по латыни у меня не бывает. Но и пятерок мало. Все больше четверки.
— Так, так, так, — затакал дьякон и принялся допивать чай.
Не спеша допив стакан и поставив его на блюдце, он неожиданно попросил, чтобы я прочел что-либо по-латыни вслух. И приготовился слушать.
Считалось, что латынь трудна для изучения. Поэтому педагоги придумали немало способов, которые, по их мнению, должны были облегчить усвоение учебного материала. Так, например, составитель латинской грамматики все предлоги, имеющиеся в латинском языке, распределил по группам: предлоги, требующие после себя родительного падежа, составляли одну группу, требующие винительного падежа — входили во вторую группу, и так далее. В каждой группе предлоги располагались, насколько это было возможно, в алфавитном порядке. Кроме того, они были расставлены так, что если их читать один за другим, то получались стихи. Не рифмованные, но все-таки стихи. Поэтому и заучивать их (а вернее, зазубривать) было гораздо легче, чем запоминать каждый предлог в отдельности.
Одну группу таких латинских предлогов я хорошо знал. Они были расположены так, что при чтении получалось, будто ты читаешь стихотворение, написанное четырехстопным хореем, такое, например, как пушкинское «Буря мглою небо кроет».
И вот, когда сельский дьякон попросил меня прочесть что-либо по-латыни, я и показал себя, помчавшись во весь опор, и промчался от начала до конца, почти не переводя дыхания:
Отец дьякон аж глаза вытаращил от неожиданности. А когда я кончил, он, обращаясь ко мне почему-то уже на «вы», сказал:
— Это у вас очень хорошо вышло. — И добавил: — Моему сыну задали выучить «Отче наш» по-латыни. Да вот у него что-то не получается. Позанимайтесь с ним вечера два-три. С вашей помощью он, может, и одолеет.
Сын дьякона, ученик смоленского духовного училища, принес мне соответствующий учебник. Я про себя прочел «Отче наш» на латинском языке и увидел, что ничего трудного тут для меня нет: слова все знакомые, и я вполне смогу объяснить их своему ученику. А там буду добиваться, чтобы он запомнил молитву наизусть.
С объяснения латинских слов я и начал. А потом мы сопоставляли латинский текст «Отче наш» с церковнославянским. Словом, дело шло.
Сейчас не берусь судить, насколько хорошо мой ученик заучил наизусть «Отче наш» на латинском языке, но сам я молитву запомнил и быстро и легко, хотя и была она мне совсем ни к чему. Впрочем, вскоре эта самая молитва очень и очень мне пригодилась.
Возвращаясь после каникул в Смоленск, я из-за опоздания поезда приехал утром седьмого января, не более чем за час до начала занятий в гимназии. Поэтому не заходя домой, прямо с вокзала и отправился в гимназию. А там в этот день вторым уроком был урок закона божия. Я не без основания опасался, что законоучитель непременно вызовет меня. Между тем я, как на грех, за все время каникул ни разу и в руки не взял «божественного учебника». И поэтому свободно мог заработать двойку, а то и единицу.
Закон божий преподавал у нас довольно известный в Смоленске поп Соколов. Преподавал он также и в некоторых других учебных заведениях. Учащиеся относились к нему по-разному. Одни отзывались о нем положительно, считая его справедливым, добрым, покладистым, во всяком случае, невредным. Другие, наоборот, считали отца Соколова и вредным, и хитрым, и злым, способным напакостить всякому, кто ему чем-либо не понравится.
Кто в данном случае был прав, кто не прав, судить не берусь. Но наш класс относился к своему законоучителю довольно доброжелательно. Нам казалось, что и к нам законоучитель относится так же. Именно поэтому мы иногда решались задавать своему «батюшке» довольно рискованные вопросы. И ничего, сходило.
Делалось это обычно тогда, когда кто-либо не знал урока и боялся, что его-то как раз Соколов и вызовет. И только, бывало, наш законоучитель войдет в класс, только усядется за стол и раскроет классный журнал, как кто-нибудь уже поднимает руку.
— Батюшка, можно вас спросить?..
И, получив разрешение, продолжает:
— Мы вот не понимаем, как это получается: в заповеди божьей говорится «не убий», а на войне людей убивают почем зря. И православная церковь наша благословляет солдат, которые идут на войну, то есть идут убивать…