Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 62)

Ученический кооператив просуществовал несколько месяцев. Закрылся он лишь тогда, когда перестали отпускать для него как сахар, так и булки.

По утрам мы всегда отправлялись в гимназию все вместе — двое Свистуновых и я. Удобнее всего нам было бы внизу, у моста через Днепр, сесть на трамвай и на трамвае доехать почти до самой гимназии. Но, экономя деньги, мы предпочитали ходить пешком, несмотря на то что расстояние до гимназии отнюдь не было коротким. Идти к тому же приходилось почти все время в гору. А горы и подъемы в Смоленске довольно-таки крутые.

Обычно мы поднимались по крутой Верхне-Метропольской улице, доходили до Соборного двора и, миновав его, шли дальше.

Почти в самом начале улицы с левой стороны ее стоял небольшой, но казавшийся весьма уютным деревянный дом, окрашенный в серо-голубую краску. Три его окна, расположенные по фасаду, были обращены в сторону улицы. А выше их находилось еще одно окно, по форме и размеру точно такое же, как и нижнее. Меня особенно привлекало верхнее окно. Это второй этаж, решил я. Там, наверно, живет какая-то хорошая девушка, — и обязательно умная и красивая. Комната у нее, должно быть, небольшая, всего одно окно, но зато непременно светлая, чистая, радостная, такая, что лучше и не надо. Так я фантазировал и предполагал тогда. В иную комнату я и не поселил бы хорошую девушку, будь то в действительности либо только в воображении.

Подобное представление о девушке пришло ко мне, несомненно, из книги, где я мог прочесть о какой-либо особе, жившей в мезонине. Но любопытно то, что мое предположение постепенно и как бы само собой перешло в полную уверенность, что да, там наверху живет именно девушка, что она, может быть, даже видит нас, когда мы проходим мимо, и я, возможно, когда-нибудь встречусь с ней.

Отчасти я был прав. В столь понравившемся мне доме действительно жила девушка-гимназистка. И оказалось, что она не раз наблюдала, как мы всей компанией шли в гору, — мы, три гимназиста, столь непохожие друг на друга: один совсем еще молодой, почти мальчишка, в очках с толстыми стеклами, второй — постарше, посолидней и без очков, а третий — так тот даже бородатый, но тоже в очках, как и самый молодой. И мы эту девушку заинтересовали необычайно, хотя сами и не подозревали о том. Ей захотелось непременно узнать, что же это за странная троица, кто мы такие, почему ходим всегда вместе, как живем, чем занимаемся… Говоря по-другому, она решила проникнуть в тайну нашего бытия, хотя ничего таинственного у нас не было.

Все это стало известно после, но началось с того, что к нашей квартирной хозяйке иногда заходила незнакомая мне девушка. Заходила она либо спросить о чем-то, либо попросить взаймы какой-нибудь приправы — перцу, лаврового листа или еще чего. Оставалась в нашем флигеле обычно недолго: поговорит с хозяйкой минут десять и уйдет.

Но однажды вечером, когда Свистуновы куда-то ушли и в наличии оставался лишь я один, хозяйка постучала в дверь нашей комнаты и попросила меня «на одну минутку». Едва я успел открыть дверь, как она заговорила, указывая глазами на стоявшую тут же девушку, что вот-де ее знакомая желает поговорить со мной по какому-то делу. Сказав это, хозяйка ушла на свою половину, и я, смущенный и растерянный, остался наедине со своей неожиданной посетительницей.

— Простите, — сказала пришедшая, — что я вот так, без всякого предупреждения ворвалась к вам… Давайте прежде всего познакомимся. — И она протянула мне руку, продолжая говорить: — Зовут меня Муся. Я живу в доме… — И Муся назвала уже хорошо знакомый мне серо-голубой дом на Верхне-Метропольской улице.

Она рассказала далее и о том, зачем пришла:

— Понимаете, нам в гимназии задали написать домашнее сочинение. — И Муся назвала тему сочинения. — Но у меня что-то ничего не получается… И я решила обратиться к вам: вас ведь трое, и кто-нибудь из троих, наверно, писал сочинение на такую тему. Наверно, у вас сохранились и тетрадки с этим сочинением… Так вот, не дадите ли вы мне хоть одну из этих тетрадок?.. Всего на один вечер. Я посмотрю, подумаю, тогда, может, и у меня что получится… Пожалуйста, если можно…

Я попросил свою гостью немного подождать, вернулся в комнату и быстро собрал все тетради, в которых могли быть ученические сочинения, принадлежавшие как мне, так и братьям Свистуновым. Все это я передал Мусе.

— Больше ничего нет, — сказал я. — И боюсь, что наши сочинения вам не подойдут: тут все на другие темы, а на вашу тему нет совсем.

— Ничего, — улыбнулась Муся, беря тетради. — Мне все пригодится. Большое вам спасибо…

И она ушла, оставив после себя мягкий, почти неуловимый, но очень приятный запах духов. И на душе у меня было также приятно, что я смог что-то сделать для столь хорошей девушки.

Впрочем, на этом дело не кончилось. События продолжали развиваться.

В один из зимних субботних вечеров, когда Свистуновых снова не было дома, Муся прислала мне записку. Она приглашала меня к себе, писала, чтобы я шел сейчас же, немедленно, что у нее уже собрались ее подруга и один знакомый и что они, как равно и она сама, очень хотят встретиться со мной.

Я был доволен, что получил это неожиданное приглашение, и мне хотелось пойти к Мусе, но… Я уже знал, что отец Муси — видный смоленский адвокат, человек, по-видимому, богатый… Идти в дом к такому человеку я невероятно стеснялся: не знал, как там нужно держать себя, что делать, о чем говорить… Да и одет я был плоховато: кроме сильно уже поношенной гимназической формы, у меня ничего не было.

Все это сразу же пришло в голову, как только я начал читать записку, присланную Мусей. И от приглашения я решил отказаться, хотя причину отказа назвал другую. Суть в том, что я сильно простудился: у меня были и кашель, и насморк, и болела голова. Вероятно, поднялась и температура, но тогда я еще не понимал, что температуру можно и даже нужно измерять, и еще ни разу не пользовался медицинским термометром.

Я поблагодарил Мусю за приглашение, но добавил, что прийти никак не могу, потому что простудился, заболел…

Ответ свой я отправил с той же прислугой, которая принесла мне записку от Муси. Отправил и успокоился.

Однако примерно через полчаса прислуга пришла снова и принесла новую записку. Муся настоятельно просила, чтобы я все-таки пришел, что все этого хотят, все просят и все ждут меня.

«Ну а простуда, — писала Муся, — это ничего… Ведь идти вам недалеко, тут же совсем рядом… На всякий случай оденьтесь потеплее, чтобы не простудиться еще больше. Только обязательно приходите, приходите, приходите!»

На этот раз я не стал писать ответную записку и лишь попросил прислугу:

— Передайте Мусе, что я сейчас приду.

И начал собираться.

Стояли порядочные холода. И я, недолго думая и не надеясь на свою плохо согревающую шинель, надел на себя сибирский тулуп Василия Васильевича и его же лохматую сибирскую шапку, которые, кажется, только того и ожидали, вися без всякого употребления в углу на вешалке. В таком облачении я не мог простудиться даже в том случае, если бы мне предстояло отправиться на полюс холода. Правда, выглядел я довольно чудно́, во всяком случае, во мне никак нельзя было заподозрить гимназиста, но ведь идти-то мне совсем близко, да и темно на улице — авось никто знакомый не встретится, не узнает меня…

Минуты через три-четыре я уже входил во двор Мусиного дома. Пройдя через калитку, повернул направо, поднялся на невысокое крылечко и, открыв наружную дверь, попал, по всей видимости, в сени. Непоколебимо уверенный в том, что Муся, как это пелось в народной песне, живет «в высоком терему», я стал искать, где же находится лестница, ведущая в этот самый «терем», то есть на второй этаж. Искал я в полной темноте, ощупывая стену руками. Ногами я ощупывал и пол, надеясь, что нога вот-вот уткнется в нижнюю ступеньку невидимой лестницы.

Если бы в то время кто-либо посмотрел на меня со стороны, то, наверно, вволю бы посмеялся, даже поиздевался надо мною. А между тем все так и случилось, как я предполагал. В конце концов правой рукой я коснулся перил лестницы, а правая моя нога уже стояла на первой ступеньке ее. Произошло как по-писаному.

И, стараясь не кашлять, не шуметь, не стучать каблуками, я начал медленно подниматься вверх. Лестница оказалась довольно узкой, и шла она не прямо: через каждые две-три ступеньки направление ее менялось. Она походила на винтовую, хотя и не была винтовой в полной мере. Впрочем, форма лестницы меня не интересовала. Я лишь хотел как можно скорее очутиться наверху. Но в тот самый момент, когда, казалось, надо сделать лишь один-два шага, чтобы очутиться наверху, голова моя уперлась во что-то твердое. Подняв руки вверх, я стал ощупывать, что там за препятствие. И, сколько я ни ощупывал, выходило одно: это был потолок! Проем, через который я должен был пройти по лестнице наверх, непостижимым образом исчез, закрылся! И в потемках невозможно было разобрать, в чем тут дело.

Я постоял на темной и холодной лестнице, подумал, порассуждал про себя. Выходило, что надо сходить домой за спичками, благо идти-то совсем близко. И я пошел.

Минут через десять, держа наготове полный коробок, я начал второе свое «восхождение». Искать лестницу мне было уже не надо, я помнил, в какой стороне она находится, и потому подъем начался без промедления. Спичку же я решил зажечь лишь тогда, когда голова моя снова упрется в потолок. Тогда я и посмотрю, что там такое. Но на этот раз, к величайшему моему удивлению, оказалось, что никакого потолка не было, что он таинственным образом исчез, и я без всяких препятствий поднялся на самый верх. И, стоя там в полной темноте, не знал, в какую же сторону повернуть, где та дверь, что поведет в «терем». Вот тут я и воспользовался спичками. Вспыхнул свет. И то, что я увидел, меня не на шутку перепугало. Никакого «терема» не было и в помине: я находился на самом обыкновенном чердаке, где на веревках было развешано белье!.. Что же мне делать, чуть не закричал я. Ведь меня же посчитают за вора, если застанут здесь. Ни за что не поверят, что на чердак я попал случайно. Тем более, что и одет я самым неподходящим образом.