Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 61)

Появился в гимназии и другой человек — тоже как бы учитель, но учитель совсем иного рода…

По распоряжению военных властей все гимназисты, начиная с пятиклассников, обязаны были обучаться военному делу. Для ведения занятий в гимназии Воронина был прикомандирован этакий низкорослый, но широкоплечий полковник с уже седеющими висками, но с черными, закрученными вверх и, несомненно, чем-то смазанными усами. Занятия проводились в актовом зале, в том самом, где по утрам перед началом уроков нас, гимназистов, собирали на молитву.

Я возненавидел военные занятия с самого начала. Хотя усатый полковник показывал лишь элементарные вещи — как строиться, как стоять в строю, какой делать шаг и тому подобное, — я уже заранее решил, что ничего этого делать не сумею. И панически боялся, что бравый усач обязательно вызовет меня, чтобы именно на моей особе проверить, насколько хорошо мы усвоили его науку. Но пока что полковник меня не вызывал… Однако же в конце концов все-таки вызвал, и вызвал тогда, когда я меньше всего ожидал этого.

В мою задачу входило: по всем правилам выйти из строя, четкими, размеренными шагами подойти к полковнику, остановиться, щелкнуть каблуками, взять, под козырек, отдавая полковнику честь, и о чем-то сказать (о чем именно, я не помню).

Могу похвалиться, что из строя я вышел по всем правилам, что три или четыре шага по направлению к полковнику сделал также более или менее удачно. Но, остановившись перед ним, щелкнуть каблуками не мог: ничего не получилось. А потом и пошло: вместо того чтобы взять под козырек, я хлопнул себя ладонью по правому виску и прямо в лицо полковнику расхохотался на весь зал:

— Ха-ха-ха!

Все находившиеся в зале дружно подхватили это «ха-ха-ха», хохотали они уже надо мной, над моим нелепым поступком.

Все, что произошло со мной, произошло совершенно непроизвольно. Я вовсе не собирался отдавать честь полковнику столь скандальным образом. Но получилось скандально.

Полковник аж позеленел. Он ничего не сказал мне и только энергичным кивком головы и очень выразительным жестом правой руки приказал, чтобы я немедленно покинул актовый зал.

Выходило, что на этот раз меня непременно исключат из гимназии. Исключат, думал я, да еще и прошлогодний случай припомнят. Время военное, а я так себя веду… А до того, что все получилось случайно, помимо моей воли, никому и дела нет… Нет никому дела и до того, что меня вообще напрасно привлекли к военным занятиям: с таким зрением, как у меня, в армию никого никогда не брали и не возьмут… А исключат меня все-таки наверняка.

Несколько дней я ходил как потерянный. Надежда у меня была лишь на Василия Васильевича да еще, пожалуй, на нового преподавателя Я. И. Ильина. Они обещали поговорить и с полковником, и с самим Федором Васильевичем Ворониным. Может, утешал я себя, из этого разговора что-нибудь и выйдет…

И на самом деле вышло. Меня не только не подвергли никакому наказанию, но и объявили, что от военных занятий я освобожден совсем.

Еще осенью В. В. Свистунов — конечно, с разрешения начальства — задумал организовать в воронинской гимназии ученический кооператив. Перед кооперативом ставилась весьма скромная, но в условиях продовольственного кризиса немаловажная задача: во время большой перемены поить учеников чаем, конечно, с сахаром, а не с сахарином. И чтобы к чаю ученик тут же, не выходя из гимназии, мог купить белую булку. Все это было особенно важно для учеников приезжих, чьи семьи жили не в Смоленске.

Переговоры, споры, суждения относительно кооператива длились довольно долго. Но в конце концов договоренность была достигнута и даже собраны членские взносы. Предстояло приобрести чайную посуду и раздобыть такой большой самовар, при наличии которого можно было бы удовлетворить чаем сразу всех учеников.

Чайную посуду — это были белые кружки с ручками — купили очень быстро. А вот с самоваром вышла задержка: больших самоваров нигде не продавали. Впрочем, если бы и продавали, кооператив вряд ли купил бы: не хватило бы собранных денег. И казалось, из-за злосчастного самовара все пойдет прахом.

Но изобретательный Василий Васильевич нашелся и тут: он придумал, что любой жестянщик может сделать самовар из белого листового железа и это будет во много раз дешевле, чем самовар покупной, сделанный, как обычно, из меди.

И мы, три новоиспеченных кооператора — двое Свистуновых и третий я, — отправились в Заднепровье искать жестянщика. Не сразу нашли такого, который бы согласился сделать самовар, но все же нашли. Договорились, дали задаток.

— Ну что ж, через неделю приходите, — сказал жестянщик. — Самовар будет готов.

Недельный срок прошел быстро, и наступило время отправляться за самоваром. Проще всего было бы привезти его на извозчике. Но это опять-таки стоило денег, которых и без того мало. «А впрочем, зачем тратить деньги на извозчика, — говорил Василий Васильевич, — если в гимназии столько здоровых ребят?.. И без извозчика обойдемся: на себе принесем…»

Но не тут-то было! Ни один гимназист не согласился отправиться за самоваром, отправиться не только пешим ходом, но даже на извозчике. Каждый на просьбу помочь принести самовар отвечал примерно так:

— Я тебе не носильщик, чтобы самовары таскать…

— Нет, я не кухонный мужик и с разными дерьмовыми самоварами возиться не намерен…

— Да как же я пойду? Весь Смоленск будет смеяться надо мной. Уж лучше не надо…

Доводы, что самовар нужно принести для самих же себя, ни на кого не действовали. Словом, как ни уговаривал Василий Васильевич гимназистов, идти за самоваром пришлось ему самому, его брату Степану и мне.

Самовар был действительно большой, объемистый — высотой около метра, если не больше, и очень широкий в окружности. Нести его можно было только вдвоем. Так Свистуновы и делали: один держал самовар за правую ручку, другой — за левую. Я шел сзади, завершая шествие, и нес на левом плече самоварную трубу, а в правой руке — конфорку.

По-видимому, картина была и в самом деле бесподобная. Недаром же прохожие смотрели на нас кто с удивлением, кто с насмешкой, а некоторые даже останавливались и, наблюдая за нами, отпускали по нашему адресу далеко не безобидные шуточки.

Между тем нести самовар было неблизко: не считая Заднепровья, нужно было пройти через всю верхнюю часть города, пройти по главным, по самым людным улицам. И хотя ни я, ни мои товарищи не видели ничего дурного в том, что несем самовар, но на виду у всего города и нам становилось как-то неловко, будто и взаправду мы делаем что-то неподобающее, неподходящее либо, в крайнем случае, смешное.

Несмотря, однако, ни на что, самовар был-таки в полной сохранности доставлен по назначению.

После того как городская продовольственная лавка отпустила нашему кооперативу мешок сахарного песку, а ближайшая пекарня согласилась каждое утро давать по сотне французских булок, кооператив мог приступить уже к практической работе. Всю эту работу вели специально выделяемые дежурные, главным образом старшеклассники, которые на время дежурства освобождались от уроков. Все, казалось, хорошо. Но вот беда: идти в пекарню за булками опять-таки никто не хотел, хотя пекарня находилась совсем рядом, а нести вдвоем корзину с булками было проще простого. И почти каждое утро повторялось то же, что было с самоваром: в пекарню приходилось идти Свистунову. Хорошо еще, что он находил себе пару…

Самовар ставили обычно в гимназической библиотеке: там, возле печки, было весьма удобное место для него. Нагревали самовар не углем, а сухими березовыми чурочками, коротко напиленными и мелко поколотыми.

Священнодействие у самовара начиналось одновременно с началом третьего урока — последнего перед большой переменой. И, надо отметить, «любовь к самовару» становилась в эти минуты едва ли не всеобщей: вместо обычных двух дежурных в библиотеке собиралось до десяти человек! И никто уходить от самовара ни за что не хотел.

А все объяснялось просто: ученик, не знавший урока и боявшийся, что его-то как раз и вызовут, обращался к учителю:

— Я сегодня дежурный по самовару. Разрешите уйти?..

И учитель разрешал, так как была договоренность — дежурных с урока отпускать. Иногда случалось и так, что «дежурных по самовару» в одном и том же классе оказывалось два. Второй тоже обращается к учителю:

— И я сегодня дежурный. Отпустите, пожалуйста…

Учитель недоуменно пожимает плечами, но отпускает и второго «дежурного». В других классах в это время происходило то же самое. И там, оказывается, были «дежурные», прямо-таки рвавшиеся к самовару, чтобы успеть приготовить его к большой перемене. Словом, не один раз некоторые гимназисты укрывались за жестяным, грубо сработанным самоваром от грозивших им двоек и единиц. Но к самовару между тем продолжали относиться по-прежнему: высокомерно и пренебрежительно. И ничем не хотели помочь тем, которые на самом деле были «дежурными по самовару».

Самовар поспевал обычно перед самым звонком на большую перемену. Его из библиотеки переносили в актовый зал и торжественно ставили у окна на конец длинного стола, на котором уже были расставлены белые кружки и возле которого на двух венских стульях стояла большая продолговатая корзина, наполненная свежими, еще теплыми булками… А тут кстати раздавался и звонок. И — «флаг поднят, ярмарка открыта!» — начиналось шумное и веселое чаепитие.