Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 57)

Я не знал, что мне делать с композиторской открыткой. Не отвечать на нее — обидится, думал я. А если отвечать, то как? Ведь ему, наверно, надо написать что-либо о музыке, а в музыке я не понимал ровно ничего. Я знал лишь русские народные песни и некоторые мелодии мог воспроизводить на мандолине, пользуясь цифровыми нотами, а более того, собственным слухом.

И я совершенно справедливо решил: если мой корреспондент композитор, то он, безусловно, знает (обязан знать!) итальянские народные песни. Но русских-то народных песен он наверняка не знает. Вот я и надумал послать ему русскую песню «То не ветер ветку клонит». Текст ее я перевел на язык эсперанто, перевел в ритме оригинала и даже с сохранением перекрестной рифмы.

Все это, по-моему, получилось отлично. Но как быть с музыкой? Как записать мелодию, если в настоящих нотах я совсем ничего не понимаю и мало-мальски разбираюсь лишь в цифровых, приспособленных к тому же только для игры на мандолине? Думал я, думал и пришел к такому выводу, что композитор обязан уметь играть на мандолине, как и на всех прочих инструментах. Иначе какой же он композитор?.. Ну а раз композитор умеет играть на мандолине, то уж совсем наверняка он понимает толк и в цифровых нотах.

Словом, я записал мелодию песни «То не ветер ветку клонит» цифровыми нотами на обыкновенном листке бумаги, вырванном из тетради. При этом я предупредил итальянского композитора, что посылаемую песню следует играть только на мандолине.

Не знаю, дошло мое письмо или нет, но я не получил уже ни одной строчки из виллы, расположенной на берегу Lago Maggiore в Италии.

Эта смешная, анекдотическая история давно ушедших лет очень ярко припомнилась мне, когда осенью пятьдесят седьмого года я нежданно-негаданно попал на дотоле неизвестные мне берега Lago Maggiore, где, наверно, стояла еще вилла итальянского композитора, которому я послал столь необычное письмо и который не иначе посчитал меня за русского дикаря. Но разыскивать виллу я не стал, тем более что к тому времени позабыл и фамилию ее владельца.

Лето шестнадцатого года хорошо запомнилось мне, кроме прочего, еще и потому, что в нашей Осельской волости оно прошло как лето больших пожаров, разгадать тайну которых тщетно пыталась вся волость.

На берегу реки Угры, верстах в семи-восьми от Глотовки, расположилась большая деревня под названием Береговая. Вероятно, в конце июня в Береговой от удара молнии загорелась и дотла сгорела крестьянская хата со всеми надворными постройками, примыкавшими к ней. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: пожары от молнии случались довольно часто.

Назавтра никакой грозы не было. Погода стояла ясная, солнечная, жаркая. И все же примерно в полдень внезапно вспыхнул и тоже сгорел до основания двор, стоявший по соседству с тем, что сгорел накануне от грозы. Но и это могло быть случайностью: мало ли как мог попасть огонь в сухую, как порох, солому, а там уж ничего не сделаешь…

Однако на третий день — и тоже примерно в полдень — в Береговой загорелся третий дом. А дальше — и пошло и пошло…

Ежедневно около двенадцати часов я выходил на улицу и смотрел в ту сторону, где находится деревня Береговая. И передо мною на фоне ясного неба неизменно возникал столб густого дыма: Береговая горела опять и опять. Впрочем, иной день проходил без пожара. Но уж зато на следующий день столб дыма возникал обязательно.

— Опять горит, — только и могли сказать удивленные люди.

А в Береговой началась настоящая паника. Никто не знал, что делать, что предпринять, как обнаружить поджигателя, где искать его. А в том, что деревню кто-то поджигает, уже никто не сомневался.

Начались самые горячие полевые работы, но жители Береговой боялись выходить в поле: уйдешь, а в это время твой дом и загорится. Поэтому в поле выходили не все: каждая семья непременно оставляла кого-нибудь в деревне сторожить свою хату.

В Береговую переселилось и волостное начальство — старшина, урядник и несколько стражников. Они, как и местные жители, все время проводили на улице. Каждому хотелось раньше других заприметить преступника, схватить его за руку на месте преступления и показать всем остальным: вот он, смотрите! Но обнаружить преступника не удавалось.

Особенно старались дети. Их было много, и казалось, что от детских зорких глаз ничто и никто не ускользнет. Но и у детей ничего не получалось: преступник был неуловим. А между тем в положенный час пожары продолжали вспыхивать то в одном месте, то в другом…

Только в конце лета, когда в Береговой осталось лишь два или три несгоревших двора, преступника наконец обнаружили. И каково же было удивление жителей Береговой, когда они узнали, что их деревню постепенно жгла и сожгла шестилетняя девочка!

У этой девочки в день первого пожара, возникшего от грозы, по-видимому, произошел какой-то болезненный психический сдвиг. Ей так понравилось зрелище пожара, что она не могла оторвать от него глаз. И у нее появилась своеобразная потребность воспроизводить это зрелище снова и снова, чтобы любоваться им…

Росшая в деревне, она, конечно, уже понимала, что поджигать дома, в которых живут люди — люди, хорошо знакомые ей, — дело нехорошее и взрослые не погладят за него по головке, если узнают обо всем. Понимала и все же не могла удержаться. И у нее хватило ума и сообразительности, чтобы замаскироваться, чтобы отвести от себя всякие подозрения. Дети, особенно в таком возрасте, в каком была наша поджигательница, обычно не умеют хранить тайн. Рано или поздно они обязательно рассказывают о своих тайнах ну хотя бы лучшим своим друзьям и подружкам, взяв с них клятву, что о рассказанном не узнает больше никто на свете.

Но девочка из Береговой никому не сказала о той страшной тайне, которая ей была известна. Где-то она должна была прятать и спички, носить которые с собой было явно небезопасно. И она их прятала.

Чтобы ее ни в чем не заподозрили, она все время находилась вместе с остальными детьми на виду у взрослых. Однако думала она в это время все об одном и том же: как бы улучить удобную минуту и сунуть зажженную спичку в сухую солому. И ей много раз удавалось делать это, удавалось, поскольку на нее никто не обращал внимания: ну, бегает девочка и бегает, что ж с того?..

А когда подожженный ею дом превращался в пылающий костер, она безмолвно стояла где-нибудь в сторонке и смотрела на огромные языки пламени, вызванного ее детскими руками, и, по-видимому, в этом заключалось какое-то своеобразное удовольствие для нее.

Так или иначе, деревня Береговая сгорела. Построиться сразу после пожаров могли далеко не все: опять приходится повторить, что шла война и все здоровое мужское население находилось на фронте. А что могли сделать женщины и дети? Поэтому многим семьям пришлось на зиму искать убежища у родных и знакомых.

Какова судьба бедной девочки, которая сожгла свою родную деревню, в том числе и дом, где жила сама, я не знаю. Я ни разу не видел ее. А все, что здесь написано о ней, я взял из многочисленных рассказов других людей, знавших о больших пожарах в Береговой больше, чем знал я сам.

АКСИНЬЯ

Говоря о первых летних каникулах, я не могу не вспомнить об одной чрезвычайно трогательной и единственной в своем роде истории, которая произошла со мной.

Началось это еще поздней осенью, спустя месяца три после того, как я начал учиться в гимназии.

Однажды по окончании занятий, когда я собрался уходить домой и уже начал спускаться вниз по лестнице, меня кто-то окликнул и передал мне письмо, пришедшее на мое имя. Я посмотрел на адрес. Обладая острой памятью на почерки, я сразу же увидел, что писем, написанных подобным почерком, я никогда не получал и нигде, ни разу мне такой почерк не встречался. Это сильно меня заинтересовало. Однако читать письмо на ходу не стал. Я лишь быстрее обычного зашагал домой, на свою Георгиевскую улицу, бережно вложив письмо в один из учебников.

Дома я осторожно вскрыл конверт и вынул из него содержимое. Это был сложенный в несколько раз лист писчей линованной бумаги большого формата, с обеих сторон исписанный чьей-то совсем еще неопытной рукой, что сразу же бросилось в глаза.

И чтобы не томить себя самого, не гадать о том, кто же писал это обширное послание, я прежде всего заглянул в самый конец письма. Там, к своему большому удивлению, я прочел давно знакомое мне, но тем не менее совершенно неожиданное имя своей односельчанки — Аксинья. Неожиданным оно было потому, что я никогда не рассчитывал получить от этой девушки что бы то ни было, я просто даже не думал о ней. Кроме того, Аксинью я знал совершенно неграмотной. Когда у нас открылась школа, родители не пустили ее учиться: для чего, мол, девке ученье?.. Так и осталась она ни с чем. И вдруг, оказывается, Аксинья сама написала письмо! Что же это значит?

И я начал читать.

«Милый и дорогой мой Мишенька, — писала Аксинья. — Не гневайся ты на меня, что я тебе пишу, и не ругайся. Может, мне, глупой девке, и не надо бы писать, да не могу я сдержать себя… Ты очень понравился мне, понравился уже давно. Да я не смела сказать тебе…»

Аксиньины слова «ты очень понравился мне» следовало понимать, что «я очень тебя полюбила». В деревне редко кто говорил «я люблю тебя». Чаще употребляли более скромное и менее решительное слово «понравился» или «понравилась». Я хорошо знал эту деревенскую особенность признания в любви и потому письмо Аксиньи сразу же понял так, как и следовало.