Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 51)

— А чего тебе, гимназисту, делать-то с солдатами?! Мы ведь грязные и вшивые… Так что лучше шел бы ты куда идешь!

И говоривший отвернулся от меня.

Я понял, что солдаты приняли меня за барчука и что барчуков они очень не любят. Тем не менее я был и разобижен на них, и огорчен тем, что так неудачно закончилась моя попытка…

Деревню на своем пути я встретил, лишь пройдя от Смоленска верст пять, а то и семь. Деревня как деревня. Самая обыкновенная, каких тысячи. Но она чем-то напоминала мне родную деревню. И я то ли чувствовал на самом деле, то ли старался внушить себе это чувство, чтобы оправдать свой приход сюда, будто именно этой деревни мне и не хватало, будто только в ней мне непременно нужно было побывать.

Я неторопливо прошел по улице мимо стоявших по обе стороны потемневших от времени хат с соломенными крышами; исключение составляли лишь две-три, покрытые щепою. Навстречу мне пробежал босоногий мальчишка лет семи с большим красным яблоком в руке. У колодца седобородый старик, обутый в лапти, поил рыжего с белой лысиной коня. За изгородью в чьем-то огороде стояла большая развесистая рябина, сплошь увешанная оранжево-красными гроздьями ягод. На фоне осеннего, но безоблачно-голубого неба она казалась особенно красивой. Проходя мимо хаты с полуоткрытым окном, я жадно вдохнул запах деревенского ржаного хлеба, вероятно только что вынутого хозяйкой из печи…

Все, чем встретила меня деревня, было мне хорошо знакомо. И в ином случае это, вероятно, нисколько не задело бы меня. Но тут все это как бы возникало специально для меня, для того, чтобы утихомирить мою грусть, чтобы утолить мою жажду видеть родные места… И в самом деле на душе у меня становилось спокойней, словно я, находясь в этой деревне, и впрямь соприкоснулся с родными местами.

Обратно я возвращался уже не по улице, а обходя деревню со стороны огородов. Где-то недалеко от нее я вырезал себе на память ольховую палку и, размахивая своей немудрой поделкой, зашагал по направлению к Смоленску.

Кажется, в тот день я дал себе зарок, что не буду жить в городе, не буду, даже окончив гимназию. А в том, что я ее окончу, у меня тогда не было никаких сомнений.

Я не выполнил этого своего зарока, но душевная привязанность к деревне, любовь к ней остались у меня навсегда.

Постепенно я все же стал привыкать к городу, к его порядкам, к своему положению в нем. И в гимназии я уже не чувствовал себя чужим и одиноким. Мои одноклассники, за исключением очень немногих, стали относиться ко мне вполне доброжелательно. А с одним из них, Сергеем Поповым, я вскоре даже подружился.

Сергей Попов так же, как и я, относился к той категории учеников, которых обычно называли несостоятельными либо просто бедными, хотя от платы за обучение Ф. В. Воронин его не освободил. Он рано лишился отца и матери. И его воспитывали две тетки, учительствовавшие в деревне Чуи Смоленского уезда.

Мой новый друг оказался человеком живым, смышленым, разбитным и хитроватым. Он знал, казалось, все на свете. Это он мне рассказывал о языке эсперанто; он учил меня переплетать книги; он наставлял меня, как самому сделать батарею и провести у себя дома в деревне электрическое освещение. И часто в житейских делах Попов был куда опытнее меня и не раз давал мне советы, как лучше поступить в том или ином случае.

По вечерам, а чаще всего днем в воскресенье Сергей Попов заходил за мной, и мы отправлялись путешествовать по Смоленску. Нас мало привлекал центр города: через центр мы ходили в гимназию и потому довольно хорошо знали его. Куда интересней были малоизвестные улочки и переулки, чаще всего немощеные, каких в Смоленске было немало. Они то сходились, то расходились в разные стороны, то круто поднимались в гору, то лежали глубоко внизу, похожие на овраги, то, поднявшись наверх, проходили почти у самого обрыва. И нам с Поповым доставляло особое удовольствие обследовать эти улицы и переулки, взбираться на какие-то холмы и насыпи, осторожно, чтобы не покатиться кубарем, спускаться вниз, залезать на крепостную стену, идти по ней от башни к башне и сидеть, отдыхая, на самом верху башни.

В Лопатинском саду мы подолгу простаивали на высоком крепостном валу, глядя вниз на виднеющийся вдали широкий и глубокий Днепр, каким он был тогда в Смоленске, на Заднепровье, на весь тот необъятный простор, который открывался перед нами и который, казалось, звал нас куда-то — в неведомое, неизвестное, но желанное…

Один раз наша с Поповым прогулка окончилась весьма неприятно для меня. Вечером мы с Соборного двора спускались вниз. Начинало морозить, образовался гололед, Поскользнувшись, я упал, пропахав правым коленом жесткую землю. Колено, правда, не пострадало, но правая штанина оказалась разорванной: видать, сукно, из которого портной пошил мои форменные брюки, было порядочно-таки гниловатым.

Я очутился в совершенно безвыходном положении: вторых брюк у меня не было. А починить эти казалось невозможным: все равно будет видно, что брюки залатаны, и в гимназию в таких брюках не пойдешь. Но Попов все же настойчиво советовал мне, чтобы я завтра же (а завтра — это воскресенье) пошел к портному. И я пошел, не веря, впрочем, в успех.

Портной, живший на той же Георгиевской улице, где и я, отнесся ко мне очень сочувственно, чего я, по правде, никак не ожидал от человека, который видит меня в первый раз. Он посмотрел на порванную штанину и сказал:

— Ну что ж, попробуем… Снимите ваши брючки, молодой человек, и посидите вон там за ширмой, пока я буду тут колдовать над ними.

Я повиновался. Я совершенно изнывал от ожидания, от неизвестности, будет ли толк или нет, просидел за ширмой часа два или три. Наконец портной, за все время моего сидения не сказавший ни одного слова и только бубнивший что-то себе под нос, позвал меня:

— А ну-ка идите, молодой человек, наденьте ваши брючки, и мы посмотрим, что у нас вышло…

А вышло отлично: портной так заделал порванное место, что никому и в голову не могло прийти, что брюки были когда-либо порваны. Старательно заштопанные и выглаженные, они выглядели совершенно как новые.

— Спасибо вам, — сказал я портному. — А то я просто не знал, как и в чем пойду завтра в гимназию.

— Да я-то сразу смекнул, в чем дело, — ответил мне портной. — Ну вот и сделал. Как же было не сделать?.. Носите на здоровье.

За работу я заплатил рубль, который пришлось занять у Корнеича.

Случай с брюками показал мне, что я должен быть осторожным буквально во всем и всегда. Иначе в моем положении может случиться непоправимое даже из-за пустяка.

Но как я ни старался не попадать в неприятные истории, все же не мог уберечься от них. А одна такая история едва-едва не кончилась совсем уж печально.

В один из ноябрьских дней наш четвертый класс сговорился в знак протеста уйти с урока математики. В чем заключался этот протест, какими своими действиями преподаватель взбудоражил весь класс, я сейчас припомнить не могу. Но не думаю, что это было чем-то серьезным. Однако ученики решили «протестовать».

Злополучный урок был последним уроком того дня. И начаться он должен был сразу же после большой перемены. Четвероклассники не стали, однако, дожидаться начала: едва прозвенел звонок на большую перемену, как все шумно бросились в раздевалку, быстро оделись и тотчас же ушли из гимназии. Со всеми вместе ушел и я, хотя и не понимал, правильно или неправильно поступают мои товарищ, а также и я сам.

А наутро все мы должны были держать ответ за свой поступок. В течение целого урока на все лады укорял и ругал нас преподаватель русского языка и литературы (он же был и нашим классным наставником) Степан Дмитриевич Никифоров. К нему присоединился инспектор гимназии, преподаватель математики в старших классах Павел Петрович Манчтет.

— Вы опозорили и гимназию, в которой учитесь, и самих себя, — говорили нам. — И мы не можем не принять самых строгих мер… Мы снизим вам отметки по поведению, о вашем недостойном поступке известим ваших родителей… А кое-кого из вас, может быть, придется исключить из гимназии.

После того как мы выслушали все эти упреки, угрозы и поучения, в классе начался обычный урок. А раз урок начался, раз из класса никого не удалили, значит, считали мы, этим все и кончится…

Однако со мной не кончилось. В тот самый момент, когда все облегченно вздохнули, мне сказали, что меня вызывает сам Ф. В. Воронин. Я сразу понял, что дела мои плохи, коль владелец гимназии и ее директор вызывает меня одного. И я был прав. Федор Васильевич встретил меня очень сурово, говорил он со мной, стоя у своего письменного стола. Он повторил то, что я уже слышал от Никифорова и Манчтета, а потом добавил уже от себя:

— Вам-то уж никак не следовало делать того, что вы сделали. Вы на особом положении у нас и потому должны были бы ценить то, что делает для вас гимназия. А вы вон как!.. Ну что же, я предупреждаю вас, что поставлю вопрос о вашем исключении из гимназии…

Я понимал, что надо что-то ответить Воронину, сказать ну хотя бы о том, что несправедливо так жестоко наказывать только меня одного, и наказывать как бы уже и не за проступок, а за то, что я ученик бесплатный, а все другие платят за пребывание в гимназии. И хотя они, может быть, виноваты неизмеримо больше, чем я, их не выгонят из гимназии: это для гимназии невыгодно, убыточно…