Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 53)
— Знаешь, я больше не могу к тебе ходить…
— Почему? — удивился он.
— Да потому, что тебе надо репетитора настоящего. Я для тебя не гожусь.
— Ну как хочешь… Дело твое… А то оставайся все-таки…
— Нет, — решительно возразил я, — не останусь.
Налоев, попросив меня немного подождать, вышел из комнаты. Минуты через три он вернулся, держа в правой руке несколько пятирублевых бумажек.
— Вот получи, что заработал…
Я взял деньги, поблагодарил и вышел из налоевского дома на снежную морозную улицу.
Примерно в это же время я перестал заниматься и с Ваней. Его отец сказал, что пока хватит. От него я получил пятнадцать рублей.
Незадолго до нового, 1916 года в моей жизни произошли некоторые перемены. В квартиру Ивана Корнеевича Корнеева, где я жил, переселилась семья Марии Александровны Антоновой — рано овдовевшей женщины, у которой было пятеро детей. Корнеич передал Антоновой не только квартиру, но и свою мелочную лавочку. По-видимому, лавочку эту он и берег специально для Антоновой, не закрывал ее, не отказывался от нее, хотя ему, несомненно, было трудно и работать на железной дороге, и одновременно торговать.
Сам Корнеич поселился в том же доме Редькина — в небольшой деревянной пристройке, похожей на крестьянскую избу. Он продолжал работать на железной дороге, а в свободное время столярничал. Столовался он у Антоновой.
И Корнеич, и Мария Александровна знали друг друга уже давно. Оба они знали и Василия Васильевича Свистунова, очевидно, с тех пор, когда тот учился в воронинской гимназии. Знали и на редкость доброжелательно относились к нему.
Наверно, по этой причине и я — ученик Свистунова — не оказался лишним в семье Антоновых: Мария Александровна оставила меня у себя на тех же условиях, на которых, уезжая в Сибирь, оставлял у Корнеича Василий Васильевич. Разница заключалась лишь в том, что в семье Антоновых мне было неизмеримо лучше: я уже не был таким одиноким и заброшенным, как раньше, и не голодал, как бывало при Корнеиче.
Мария Александровна, несмотря на крайнюю ограниченность средств, которыми она располагала, умела вести дело таким образом, что дети ее были и сыты, и одеты, и могли учиться. Ну а заодно с ними шел и я, тоже как бы став членом семьи Антоновых.
Старшая дочь Антоновой Мария работала кассиршей в городской продовольственной лавке. Остальные три дочери — Анастасия, Марина и Дина — учились. Уже поступил в школу и самый младший из Антоновых — Иван, которому было тогда лет около восьми.
Я довольно быстро сдружился с молодыми Антоновыми и, право же, не жаловался на судьбу. Конечно, жить было тесновато: квартира, которую заняли Антоновы, состояла всего из двух комнат и очень маленькой, совершенно темной кухоньки. А семья-то ведь шесть человек, да я седьмой! Но тут с полным правом можно сослаться на русскую поговорку: в тесноте, да не в обиде. В дружной, слаженной семье Антоновых действительно не было не только обиды, но даже намека на нее.
Месяца через два или три после того, как я неожиданно оказался в семье Антоновых, произошло еще одно непредвиденное событие. Вечером в их квартиру вошел человек, одетый в большой, черного цвета овчинный тулуп, полы которого доходили до земли, а поднятый воротник его закрывал и затылок, и уши, и почти все лицо — видны были только очки и нос. На голове у вошедшего была лохматая черная шапка, сшитая из овчины шерстью наружу.
— Здравствуйте! — сказал вошедший.
— Здравствуйте! — недоуменно ответили находившиеся в квартире. — Вам кого?..
— Неужели не узнали? — И вошедший медленно опустил воротник, снял шапку, распахнул полы тулупа…
— Василий Васильевич! Да это же вы?!
Действительно, это был Василий Васильевич Свистунов.
Когда, раздевшись, он уже сидел за столом и пил чай, все наперебой стали расспрашивать его, почему он приехал сейчас, ведь время же неканикулярное: может быть, что-нибудь случилось; почему он никому не писал, что собирается приехать…
На все эти и другие расспросы он ответил только одно:
— После все узнаете. Расскажу… А сегодня, — он обратился непосредственно к Марии Александровне, — разрешите переночевать у вас.
— Да ночуйте сколько вам потребуется, — гостеприимно ответила Антонова. — Тесновато у нас только, но как-нибудь устроимся…
Василий Васильевич лег спать в том же закутке, в котором спал и я. Мы очутились так близко друг к другу, что могли разговаривать шепотом и, таким образом, никому не мешать своим ночным разговором.
Свистунов рассказывал мне, почему он столь неожиданно очутился в Смоленске.
— У меня, — начал он, — как и у других учителей, была отсрочка от призыва в армию. Но потом отсрочки отменили, и я сразу же должен был явиться к воинскому начальнику. А идти мне ох как не хотелось!.. И срок свой я пропустил, продолжал заниматься в школе. Начал даже думать, что, может быть, обо мне как-нибудь и совсем позабудут…
— А они не забыли? — перебил я.
— Не забыли, черти полосатые!..
Из дальнейшего рассказа я узнал, что становой пристав получил предписание об аресте Свистунова. Но вместо того чтобы немедленно выполнить предписание, он тайно предупредил Василия Васильевича о полученной им бумаге и посоветовал:
— Уходите, уезжайте отсюда немедленно!.. Сегодня же вечером. Завтра будет уже поздно… Я совершаю беззаконие, что предупреждаю вас, — добавил пристав, — но я давно знаю вас, понимаю, что вы за человек, и не хочу, чтобы вас отдали под суд или отправили в штрафной батальон… Поэтому уезжайте.
И через два часа Василий Васильевич бежал из школы, захватив с собой лишь самое необходимое.
В Смоленске он намерен был пойти к Ф. В. Воронину, рассказать все как есть и попросить, чтобы тот зачислил его в гимназию в седьмой класс, в который Свистунов перешел еще в одиннадцатом году, но учиться в нем не стал, так как уехал учительствовать, сдав экстерном экзамены на звание сельского учителя.
— Если Воронин не откажет, — говорил Василий Васильевич, — то у меня опять будет отсрочка от призыва в армию: гимназистов в армию не берут.
И Федор Васильевич Воронин действительно зачислил «беглого учителя» в седьмой класс своей гимназии, зачислил, несмотря на то что это грозило большими неприятностями: гимназию могли обвинить в том, что она укрывает дезертиров.
Поселился Василий Васильевич у Антоновых вместе со мной. Чтобы хоть немного расширить жилую площадь, в квартире срочно произвели некоторые переделки. В результате получилась как бы отдельная — длинная и узкая, похожая на коридор, — комнатенка, примыкающая к помещению лавки. Эту-то комнатенку мы со Свистуновым и заняли. В ней было совсем неплохо, если не считать, что в течение всего дня хозяева то и дело проходили через нее: то направляясь в лавку, то из лавки.
По утрам в гимназию я отправлялся вместе с Василием Васильевичем. Вместе с ним возвращался и домой, если только количество уроков у него и у меня было одинаковым. Но из гимназии мы шли не прямо домой, а почти каждый раз заходили в городскую библиотеку и проводили там — в читальном зале — часа по два, по три. Библиотека помещалась в здании городской управы — в доме, над которым возвышалась столь знакомая пожарная каланча. Кстати, на этой самой каланче непременно вывешивался красный флаг, если мороз достигал двадцати двух градусов и больше. Это значило, что занятия отменяются и в гимназию можно было не ходить.
О городской библиотеке я раньше ничего не знал и не пользовался ею. Теперь, насколько возможно, старался наверстать упущенное.
Василий Васильевич читал главным образом газеты и в редких случаях книги. Я газет не любил, очевидно, потому, что часто не понимал сути того, о чем в них говорилось. Пытался по газетам следить за ходом войны, но и то неудачно: сообщения о военных действиях писались так неопределенно, так однообразно и скучно, что не хотелось и читать. А если и прочитывал, бывало, то все же составить сколько-нибудь ясное и определенное представление о том, как идут дела на фронте, не мог. Из периодических изданий я читал лишь журнал «Сатирикон», в котором меня особенно привлекал остроумный, смешной, а часто и весьма злой и ядовитый раздел «Почтовый ящик». Других журналов библиотека, по-видимому, не выписывала. Во всяком случае, я их не видел там. И налегал поэтому больше на книги.
Можно сказать, что именно с той зимы я и начал регулярное чтение книг. Книга сделалась постоянным моим спутником, и я использовал каждую возможность, чтобы прочесть что-либо. И еще до начала летних каникул и в читальне и дома (а дома чаще всего читал Василий Васильевич, читал вслух специально для меня) я познакомился с такими произведениями литературы, как «Хаджи Мурат» Л. Н. Толстого, «Детство» М. Горького, «Очерки бурсы» Н. Г. Помяловского, «Виктория» и «Голод» Кнута Гамсуна, «Стелла» Камилла Фламмариона, «Хроника села Смурина» и «По градам и весям» П. В. Засодимского, «Штундист Павел Руденко» Степняка-Кравчинского, «Овод» Э. Войнич…
Книги, как это видно из перечня их, были весьма разнохарактерные, разнобойные, взятые без всякого отбора. Но это, может быть, даже и хорошо. Хорошо потому, что каждая из них по-своему раскрывала передо мной какую-либо дотоле неизвестную мне сторону жизни и тем самым внутренне обогащала меня, делала мои представления об этом мире гораздо шире, каждая оставляла в душе свой, непохожий на другие след.