Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 52)

Я, однако, не в силах был произнести ни слова — мой язык словно приковали. Только чувствовал, что вот-вот могу расплакаться от обиды.

Федор Васильевич подождал немного, помолчал, глядя на меня, и уже более примирительно сказал:

— Ну идите!..

Я забрался в раздевалку, спрятался за ученические шинели и, стараясь хоть как-нибудь успокоиться, просидел там до конца урока. А потом оделся и, не глядя ни на кого, ничего не замечая вокруг себя, понуро побрел домой.

Остаток дня и всю ночь провел я в большой тревоге. Заснуть не мог ни на одну минуту. Все думал и думал, что же мне делать, и ничего не придумал. Я, правда, как будто уже окончательно уверил себя, что ладно, проживу как-нибудь и без гимназии. Но ведь не это главное. Главное для меня заключалось в том, что я скажу своей учительнице Екатерине Сергеевне, Погодину, Свистунову? Они ведь так помогали мне, столько сил и средств потратили на меня! И, оказывается, все это понапрасну!..

Я живо представлял себе, с каким горьким упреком, с каким осуждением посмотрят на меня эти люди, и чувствовал, что не снесу этого…

Утром я все же пошел в гимназию — деваться больше было некуда. Робко вошел в класс, робко сел на свое место и со страхом ждал: что-то будет? Но шел урок за уроком, удалить меня из класса никто не пытался, никто не делал мне никаких замечаний. Однако я все еще опасался, что если не сегодня, так завтра Воронин может привести свою угрозу в исполнение, и потому дня четыре или пять, приходя в гимназию, со страхом ожидал: вот сейчас случится это самое, вот сию минуту мне скажут, чтобы я больше не приходил. И было мне невыносимо горько и тревожно.

Но ничего не случилось ни в первый день, ни в пятый, ни в десятый. И я постепенно пришел в себя, успокоился. Понял, что гроза миновала. Я даже решил про себя, что Федор Васильевич Воронин и не думал исключать меня из гимназии, он хотел только попугать… Вероятно, это так и было.

Никто другой из моих товарищей-четвероклассников также не пострадал. Даже отметки по поведению никому снижены не были.

Я получил два небольших денежных перевода: один от Василия Васильевича Свистунова из Сибири, другой от учительствовавшей в нашей волости Агафьи Михайловны Васильевой, которая также принимала самое живое участие в моей судьбе. У меня, таким образом, завелись собственные деньги. Меньшую часть их я потратил на приобретение вдруг понадобившихся новых учебников, на покупку тетрадей и других школьных принадлежностей. На остальные начал обедать в ученической столовой, которая только что открылась. Правда, обеды там готовили плохие, но и на том я говорил спасибо, так как довольствоваться едой, которой потчевал меня Корнеич, было никак нельзя. Да и стоил обед всего двадцать копеек. А это тоже мне на руку. Словом, я считал себя вполне удовлетворенным.

Но месяца через полтора деньги кончились, и я опять остался ни с чем. Однако, испытав «сладость» ученических обедов, я не хотел уже мириться с отсутствием их. И передо мной неизбежно встал вопрос: где бы это хоть немного подзаработать?..

И возможность подзаработать вскоре появилась. По рекомендации одного из педагогов — по-видимому, это был наш классный наставник Степан Дмитриевич Никифоров — меня пригласили давать уроки отстающему ученику. Обычно в качестве репетиторов рекомендовали гимназистов старших классов. Но на этот раз было почему-то сделано исключение: я-то был только еще в четвертом классе. Однако же меня рекомендовали.

Не помню, в какой школе учился мой подопечный. Помню лишь, что звали его Ваней и что было ему лет одиннадцать-двенадцать. Отставал он по арифметике и по русскому языку. Отец Вани — то ли лавочник, то ли владелец кустарной мастерской — сказал, что берет меня пока только на месяц, а там, мол, видно будет; что заплатит он мне за месяц пятнадцать рублей; что приходить я должен через день и заниматься с Ваней не менее полутора часов.

Условия вполне приемлемые. Неудобство заключалось лишь в том, что ученик мой жил в Заднепровье, где-то в районе Старо-Московской улицы, и ходить к нему было далековато. Кроме того, настал уже декабрь, начались холода, которые здорово пробирали меня, пока я, бывало, дойду до своего Вани. Одет я был не по-зимнему. Самой главной моей защитой от холода была «генеральская» шинель. Но и в ней резкий зимний ветер продувал меня до костей, особенно когда я переходил по мосту Днепр.

Однако я стойко переносил все, и уроки мои продолжались.

Почти одновременно с первым мне предложили и второй урок, урок несколько необычный.

Вместе со мной в четвертом классе учился сын богатого смоленского торговца и домовладельца Налоева — мой тезка Михаил Налоев. Учился Налоев плохо: такой балл, как тройка, встречался в его дневнике крайне редко. Там стояли преимущественно двойки либо даже единицы. И вот однажды он подошел ко мне и спросил: не могу ли я по вечерам заниматься с ним, давать ему уроки? Я ответил, что это, по-видимому, невозможно: ведь я же сам учусь в том же четвертом классе, где и он, как же в таком случае я смогу обучать его, Налоева, тому, чего и сам пока еще не знаю?

— Сможешь, — сказал Налоев. — Ты ведь готовишь уроки, которые нам задают. Стало быть, наверняка сумеешь объяснить мне то, что приготовил. А большего мне и не нужно. Если же ты, предположим, не успел приготовить, то будешь готовить со мной вместе… Ну как, согласен?

Налоев пообещал, что получать я буду тридцать рублей в месяц. А заниматься с ним — ну хотя бы только час, от силы полтора.

Предложение было весьма заманчивым, и я ответил:

— Может быть, в самом деле попробовать?

— Попробуй! — И Налоев подробно объяснил мне, куда и когда прийти к нему.

Может быть, я и не отважился бы давать уроки своему однокласснику, но я был совершенно уверен, что если умело и обстоятельно объяснить ученику урок, то, каким бы отстающим ни был этот ученик, он все поймет, все усвоит и двойки уже не будут угрожать ему. Я был уверен и в том, что умение объяснить непонятное у меня определенно есть. Вероятно, я преувеличивал свои возможности, но в ту пору никакого преувеличения не замечал.

Налоев, как и первый мой ученик, жил в Заднепровье, но совсем недалеко от верхней части города. Поэтому ходить к нему было куда легче. Жил он в двухэтажном каменном доме своего отца. На втором этаже у него была большая отдельная комната — с камином в углу, с двумя окнами, выходившими на улицу. В комнате стояли красивый письменный стол, несколько кресел, у стены кожаный диван и книжный шкаф.

Первый раз, как, впрочем, и впоследствии, я пришел к Налоеву вечером. На письменном столе горела большая керосиновая лампа под зеленым абажуром, окна были закрыты плотными шторами, в камине, поставленные вертикально, жарко пылали березовые дрова. Это было для меня совершенно ново: я еще ни разу не видел камина и не знал, как он топится.

О такой комнате, какая была у моего товарища по гимназии, я не мог даже мечтать, так как сознавал, что мечты эти напрасные, они никогда не осуществятся…

Начав заниматься с Налоевым, я понял, что его отнюдь нельзя назвать неспособным. А учился он плохо оттого, что был невероятно ленивым и непостижимо равнодушным ко всему, что преподавалось в гимназии. По целым неделям Налоев не брал в руки ни одного учебника. Двойки и единицы, которые так и сыпались на его голову, нисколько не задевали, не тревожили Налоева. Он только добродушно улыбался, получая очередную двойку. И меня-то он пригласил заниматься с ним вовсе не для того, чтобы с моей помощью учиться лучше. Нет, он имел в виду другое, он понимал, что я не смогу и не буду спрашивать с него слишком строго и требовательно, как мог бы спрашивать репетитор более солидный и более знающий, — не смогу и не буду, потому что я ведь для него свой, я его одноклассник, товарищ. А кроме того, и у самого-то у меня знания не ахти какие. Так что я не буду особенно утруждать его, если даже буду стараться передать их.

На самом деле все так и происходило. Приготовив уроки, я отправлялся к Налоеву и, раскрыв нужный учебник, начинал объяснять, что к чему… Налоев слушал меня довольно рассеянно, кое-что до него доходило, кое-что он запоминал и, случалось, получал уже тройку, а не двойку. Но бывало и так, что, объясняя, я начинал путаться, так как и сам еще не понимал того, что должен был объяснить своему ученику. Мне становилось неловко, стыдно. Я начинал листать учебники, пытаясь отыскать, где и что я упустил из виду. В таких случаях Налоев — очень добродушный и очень покладистый человек — обычно говорил:

— Слушай, брось ты это!.. Давай это пропустим!..

И мы пропускали.

Вот так и преподавал я Налоеву гимназические науки целый месяц или даже больше. Никто из семьи Налоева — ни отец, ни мать — не интересовались, как я веду занятия с их сыном. Больше того. Они даже не видели меня, каков я есть. Видела разве только горничная, открывавшая мне дверь.

И чем больше я ходил к Налоеву, тем чаще думал, что может получиться скандальная история: Налоев-отец увидит меня и поймет, что сын обманывает его, что репетитор-то я не настоящий, а так, мальчишка, который, поди, и сам-то ничего не знает… К тому же я на практике убедился, что давать уроки своему же однокласснику дело весьма и весьма трудное. Поэтому однажды сказал Налоеву: