Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 50)
Но Погодин не только строил школы, не только давал крестьянским детям возможность учиться грамоте — он отыскивал среди них наиболее способных и талантливых и выводил их в люди. Тут я мог бы назвать многих учителей, инженеров, профессоров, которые заняли в жизни свое место только потому, что на помощь им пришел Погодин. Но назову хотя бы одного себя. Я не могу представить, кем бы я был сейчас, если бы не Михаил Иванович…
После Октябрьской революции Погодин работал во многих местах: в сельской школе, в библиотеке, в институте. Но больше всего сил и времени он отдал работе в различных музеях. Некоторые из них были созданы по его инициативе. Михаил Иванович был отличным музейным специалистом и крупным знатоком русской старины. И, несомненно, своей работой, своими находками он сделал большой вклад в сокровищницу русской культуры.
До самой смерти Погодин продолжал собирать предметы и документы русской старины, предметы одежды и быта крестьян Смоленщины и многое другое, намереваясь передать все это в «Погодинскую избу», то есть в находящееся в Москве, на Погодинской улице, хранилище древностей, собранных в свое время его знаменитым дедом.
У Михаила Ивановича Погодина не было никаких высоких чинов и званий. Но всей своей жизнью, всеми своими делами он, несомненно, заслужил то, что люди долго-долго будут помнить о нем и не раз повторят его имя с уважением и любовью.
Да будет тебе пухом земля, дорогой Михаил Иванович!»
М. И. Погодина похоронили на Новодевичьем кладбище. Урна с его прахом зарыта недалеко от той могилы, где покоятся останки его деда — Михаила Петровича Погодина.
В ГИМНАЗИИ Ф. В. ВОРОНИНА
Уже на одном из первых уроков меня постигла неудача: я получил единицу по географии, получил за то, что, подойдя к «немой» географической карте, не мог попасть указкой в кружки, обозначавшие собой города Калугу и Екатеринбург. Единица была явно несправедливая: мне поставили ее не за плохое знание предмета, а за мою близорукость. Я просто не видел тех самых кружков, в которые должен был попасть концом длинной указки. А сказать об этом учителю не посмел. Тем не менее я чувствовал себя опозоренным: не с единицы надо бы начинать учебный год, в особенности мне — ученику, которого освободили даже от платы за обучение, полагая, что учиться он будет хорошо. А тут вот какая штука…
Меня, однако, угнетала не только эта злосчастная единица — балл, которого у меня впоследствии никогда не было, как не было и ни одной двойки. Еще больше угнетало чувство одиночества, в полной мере испытанное мной, по крайней мере, в первые недели пребывания в гимназии.
Мои одноклассники были детьми из разных семей: и тех, которые на социальной лестнице стояли довольно высоко, и тех, что находились пониже или даже гораздо ниже. Однако ниже меня никого не было. Не удивительно поэтому, что в классе меня как бы не замечали. Во всяком случае, у моих сотоварищей не было ни малейшего желания сблизиться со мной и тем более подружиться.
Ну а об учителях и говорить нечего. По-своему, они, вероятно, были отнюдь не плохими людьми. И преподавателями тоже неплохими. Но отношение к ученикам у них было только официальное, только чисто служебное: они в определенные часы проводили свои уроки, проверяли познания учащихся, ставили отметки, определяли, что следует выучить к следующему уроку… На этом все и кончалось. Словом, между преподавателями и учащимися лежала та «полоса отчуждения», переступать которую решались очень немногие.
Одиноким, неустроенным я чувствовал себя и после того, как возвращался из гимназии. Дело в том, что мой квартирный хозяин Иван Корнеевич Корнеев, или попросту Корнеич, как называл его я, жил в Смоленске бобылем. Работал он на железнодорожном узле. Но, кроме того, содержал еще и мелочную лавочку, помещение которой примыкало к его квартире, находившейся в доме Редькина, на углу Георгиевского переулка и Георгиевской улицы. Зачем ему нужна была эта лавочка, я не понимал. Но Корнеич упорно держался за нее, хотя торговать в то время становилось почти уже нечем и прибыль от торговли была самая ничтожная, если была вообще.
На работу мой хозяин уходил обычно вечером. Так что ночь я проводил абсолютно один в пустой, неуютной и темной квартире. И веселого в этом ничего не было…
А утром, возвратясь с работы, мой Корнеич также «забывал» о моем существовании, так как занимался исключительно своей лавочкой и покупателями, приходившими, чтобы купить хлеба либо бутылку керосину… А там — после двух-трех часов отдыха опять на работу. И так день за днем, день за днем. Корнеич не оставлял себе времени даже на то, чтобы приготовить какую-либо еду. Поэтому наше с ним меню чаще всего ограничивалось чаем, который мы пили с черным хлебом. И пока меня опекал Корнеич, не было, кажется, ни одного дня, когда бы я чувствовал себя вполне сытым.
Вероятно, от одиночества, оттого, что город встретил меня столь недружелюбно, я затосковал по родным местам. Никогда еще так сильно не влекли меня эти родные места, родная деревня, друзья-товарищи, оставшиеся там, как в ту, на редкость теплую и солнечную осень пятнадцатого года. Когда я оставался один, а это бывало каждодневно, то буквально не знал, куда деваться, что сделать, чтобы забыть эту, не дававшую мне покоя «тоску по родине».
Чтобы хоть как-то утихомирить ее, я стал ходить на вокзал — провожать поезда, отправлявшиеся в нашу сторону. И от этого мне становилось немного легче: как будто с тем поездом, который только что ушел, с теми людьми, которые только что уехали, отправился и я сам, отправился хотя бы только мысленно. А потом, не удержавшись, я надумал побывать в деревне уже на самом деле, вполне реально, а не только в собственном воображении. Правда, это была не родная моя деревня: отправиться в родную я не мог потому, что нельзя было пропустить занятия в гимназии, а также потому, что откуда же я мог взять деньги на поездку? Но все же это была деревня, деревня настоящая, та самая, на которую мне хотелось хотя бы только посмотреть.
Словом, в одно из теплых и погожих воскресений я надумал пойти за город. Смоленск я знал еще плохо, и мне было неведомо, в каком направлении нужно идти, чтобы кратчайшим путем попасть в какую-либо деревню, расположенную поблизости от Смоленска. Расспрашивать же я не любил и не хотел: мне казалось, что если я стану расспрашивать, то люди узнают мою тайну, поймут, зачем мне нужна деревня, и жестоко посмеются надо мной. Поэтому я решил осуществить свой план, не прибегая ни к чьей помощи.
Я начал танцевать от той самой печки, от которой не раз уже танцевал, когда мне требовалось разыскать какую-либо улицу: пришел в центр города — к знаменитым смоленским часам — и оттуда начал спускаться вниз, к Днепру, а там по направлению к вокзалу. Чтобы не заблудиться, я шел, ориентируясь на трамвайные рельсы, — так я ходил и на вокзал. Мне было известно, что вблизи вокзала трамвайный путь разветвляется на улицу под названием Покровская гора. Покровской горой город и заканчивается, дальше уже начинается самое обыкновенное поле или там луг.
Действительно, пройдя Покровскую гору снизу вверх, миновав большой военный госпиталь, расположенный за высокой оградой с левой стороны улицы, и больницу — с правой, я почти сразу же очутился вроде бы на каком-то большом лугу, заросшем редкими кустами ивы и орешника и кое-где ольхой и березкой. Я шел все прямо и прямо, шел, куда вела пыльная дорога, начавшаяся от замощенной булыжником Покровской горы. Шел я медленно — торопиться было некуда, — внимательно рассматривая все, что встречалось на пути, будь то прохожий или проезжий или какой-нибудь незамысловатый кустик у дороги. Пока я находился еще недалеко от города, мне встречались почти только одни солдаты. Они — в одиночку или группами — то шли мне навстречу, то лежали или сидели недалеко от дороги, расположившись прямо на земле, на почти увядшей осенней траве. В иных местах — в речонке либо в озерке — солдаты стирали свое белье и тут же развешивали его на кустах сушиться.
Меня сильно интересовали эти и молодые и уже немолодые люди, одетые в солдатские шинели и обутые в солдатские сапоги. Я как будто бы даже знал их, ведь почти все они из деревни. Но тут они выглядели совсем по-другому, не по-деревенски. Они познали что-то такое, чего я не мог себе и представить, они видели войну, они испытали ее на себе. Словом, эти деревенские люди стали совсем иными, чем те, которых я знал раньше.
Поэтому мне очень и очень хотелось поговорить с солдатами, узнать хотя бы немного, что это за люди, послушать их рассказы о войне, о фронтовой жизни, понять, что они думают и чувствуют…
И я, свернув с дороги влево, подошел к одной из групп, расположившейся возле молодой березовой рощицы. Всего их было человек семь. Одни сидели на земле, обняв колени руками, другие лежали в самых различных позах. И лишь один стоял, повернувшись лицом к товарищам, и о чем-то говорил.
— Здравствуйте!.. Можно мне побыть с вами? — спросил я, подойдя к солдатам. Спросил и сразу же понял, что вышло как-то неловко. Это было видно по тому хотя бы, что мне никто сразу не ответил. И только, может быть, через минуту один из сидевших на земле, оглядев меня с ног до головы, сердито сказал: