Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 49)
Несколько месяцев спустя в Смоленске я зашел в книжную лавку Егорова, который торговал исключительно старыми, подержанными учебниками. И там увидел, что весь угол завален книгой стихов Якова Макалинского, которую сгрузили прямо на пол. Я взял один экземпляр этого «издания автора», полистал, подумал и решил купить. Правда, книга стоила один рубль, и мне жаль было отдавать его. Но тут уж такое дело — книга знакомого автора, того пока единственного «живого поэта», с которым я сидел за одним столом.
Я самолично переплел купленную книгу, много раз пытался читать ее. Но все стихи были такие же неопределенные, беспредметные, скучные, как и те, что Макалинский читал нам с Василием Васильевичем у себя дома. Вскоре я потерял всякий интерес к стихам Макалинского и к нему самому, решив про себя, что настоящим поэтом он все-таки не был.
В первой половине августа мы с Василием Васильевичем поехали в Смоленск на экзамены. Я держал их в гимназии Ф. В. Воронина, которая находилась в Солдатской слободе на Выгонном переулке.
Как и следовало ожидать, я очень волновался, нервничал, беспокоился — боялся, что провалюсь. От этой боязни всячески отвлекал меня Василий Васильевич, стараясь внушить мне, что все будет хорошо и что я не должен ничего пугаться. И действительно, это меня до известной степени успокаивало, и я начинал верить в добрые предсказания своего учителя. Когда я побывал на экзамене по географии — этот экзамен был первым, — то даже возгордился своими знаниями: до такой степени смешно и нелепо отвечал один из экзаменующихся на вопросы экзаменатора. Экзаменатор спросил:
— Скажите, что вы знаете о реках Северной Америки?
И экзаменующийся бухнул:
— Реки Северной Америки теряются в песках Азии.
Раздался дружный хохот присутствующих. Рассмеялся и я: мне никогда и в голову не могло прийти, что с такими знаниями можно держать экзамен; я-то уж конечно такой глупости никогда не сказал бы… И мне было приятно почувствовать, что я не на последнем счету… И это придало мне смелости.
Словом, я оказался на высоте: экзамены сдал хорошо. Подкачал лишь по закону божию: получил тройку, и даже не просто тройку, а с минусом. Это, впрочем, нисколько не помешало тому, что я был зачислен учеником четвертого класса «Частной, со всеми правами правительственных, гимназии Федора Васильевича Воронина в городе Смоленске» — так официально называлось учебное заведение, в которое я поступил.
Но радость моя заключалась не только в этом. Василий Васильевич сообщил мне и еще одну приятную новость: он разговаривал с владельцем гимназии и ее директором Ф. В. Ворониным, и тот обещал, что никакой платы за обучение брать с меня не будет. Это было очень щедро и великодушно с его стороны: как-никак, а годовая плата за обучение составляла около ста рублей. И достать такие деньги я нигде не смог бы.
Что же касается средств, на которые я должен был жить, то тут на помощь мне пришел М. И. Погодин: он добился того, что Ельнинская земская управа учредила стипендию в сумме двадцати рублей в месяц. Стипендия предназначалась для ученика, который лучше всех окончил земскую школу и поступил в среднее учебное заведение, чтобы продолжать образование. Эту-то «погодинскую стипендию» я и стал получать со дня зачисления в гимназию.
Сложилось все так хорошо, что лучшего и желать было нельзя.
После экзаменов Василий Васильевич начал обмундировывать меня. Он заказал портному (и тот сшил в два или три дня) форменные гимнастерку и брюки; в магазине были куплены новый гимназический ремень с широкой блестящей пряжкой, а также новая форменная фуражка с гимназическим гербом на ней и ботинки. Что касается шинели, то ее — подержанную — пришлось купить на толкучке: заказывать новую не было времени, да и стоила она дорого. Но и купленная на толкучке шинель оказалась великолепной, если не считать, что была она мне великовата и что подкладка в одном месте прорвалась. Но зато какое добротное сукно! И какого цвета! По цвету шинель походила на генеральскую! А белые металлические пуговицы на ней, пришитые в два ряда, хоть и были изрядно поцарапаны, но все же блестели так, что хоть глаза отводи…
Когда я надел все это добро на себя, то даже сам удивился, я это или не я?.. До того все было необычно!..
После того как с обмундированием все было покончено, Василий Васильевич повел меня за Днепр. Там на Базарной площади в книжной лавке Егорова мы купили по дешевке комплект учебников, необходимых в четвертом классе гимназии, учебников, уже бывших в употреблении и потому достаточно потрепанных, но все же еще вполне пригодных. Таким образом, я был обеспечен всем, что требовалось.
Остается добавить, что жить я должен был на квартире некоего Ивана Корнеевича Корнеева, работавшего на железной дороге. Столоваться должен был также у него, полностью отдавая ему свою стипендию.
До начала занятий в гимназии оставалось дня четыре или пять. У меня, таким образом, было время, чтобы съездить к отцу и матери в Глотовку, где я не был все лето. Вечером Василий Васильевич проводил меня на вокзал, посадил на поезд… А на другой день он должен был уехать и сам, чтобы поспеть к началу занятий в свою сибирскую школу.
Пятнадцатого августа (по старому стилю) я с душевным трепетом впервые переступил порог «воронинской академии», как в шутку называли гимназию Ф. В. Воронина, переступил как уже полноправный ее ученик. И, вероятно, можно сказать, что с этого дня в моей жизни наступил какой-то период. Я не знал еще, каким он будет, что он принесет мне, но чувствовал, что все теперь должно пойти как-то по-другому.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПАМЯТИ М. И. ПОГОДИНА
Когда я писал, а затем и печатал в «Новом мире» свои «Автобиографические страницы» и рассказывал в них, как много сделал для меня М. И. Погодин, то это хоть и были воспоминания о годах и событиях, ушедших в прошлое далеко-далеко, но в то же время эти года и события представлялись мне и не столь уж далекими, поскольку Михаил Иванович был жив, ходил вот по этой самой земле, дышал вот этим воздухом, видел над собой вот это высокое небо. Поэтому и все то, что он сделал в своей жизни, казалось, находилось рядом с ним, не отдалялось от него. Ведь он даже читал мои «Автобиографические страницы», напечатанные в журнале, и, таким образом, все, что было в давние годы, словно бы снова приближалось во времени и к нему, и ко мне тоже.
Но вот теперь я остро чувствую, как далеко, как навсегда безвозвратно ушли те годы. Далеко и безвозвратно потому, что и сам Погодин ушел от нас столь же далеко и столь же безвозвратно.
Он — в возрасте восьмидесяти восьми лет — умер в Боткинской больнице рано утром 18 августа 1969 года.
Его положили в больницу, чтобы сделать в общем-то не очень сложную и неопасную операцию. Но оперировать все же не стали: врачи пришли к выводу, что он умрет на операционном столе, потому что сердце у него износилось до предела. Вывод был совершенно правильный: М. И. Погодин умер на третий день после того, как его привезли в больницу, умер именно потому, что сердце перестало работать.
На похороны сошлось и съехалось много народу. Приехали представители и от Смоленской области. И многие из провожавших его в последний путь говорили, как много добра сделал людям покойный Михаил Иванович, какую добрую память оставил он о себе. Здесь достойно упомянуть о том, что у гроба М. И. Погодина кто-то из его друзей прочел письмо учительницы из Спас-Деменска Натальи Ивановны Макаровой. Макарова с душевной благодарностью писала, как Погодин помог ей выйти в люди, как она, выросшая в бедности девочка-сирота, стала учительницей.
На экзаменах в сельской школе он, заприметив эту бойкую, смышленую, сообразительную девочку, сказал учительнице:
— Вот ее бы надо определить в гимназию. Она обязательно должна учиться дальше. Из нее выйдет толк…
Михаил Иванович не только выразил это свое пожелание, но и реально помог «бойкой и смышленой девочке» поступить в ельнинскую гимназию, нашел способ и материально обеспечить ее на время учения.
У гроба М. И. Погодина было прочитано только одно это письмо, письмо учительницы Натальи Ивановны Макаровой. Но я уверен, что существуют многие десятки и сотни других писем, как написанных, так и не написанных, — писем, принадлежащих другим людям, которых Погодин тоже когда-то заметил, кого он поставил на ноги, кому он помог выйти в люди…
В «Литературной газете» я напечатал нижеследующий некролог:
М. И. Погодин принадлежал к той группе русской интеллигенции, которая никогда не отгораживалась от народа, которая, наоборот, считала своим долгом служить ему, шла к народу, чтобы помогать ему всем, чем только можно.
Я помню Михаила Ивановича с детских лет, когда учился в сельской школе. Уже тогда молодого Погодина знали весь Ельнинский уезд, вся Смоленская губерния — знали большие и малые, знали крестьяне и крестьянки, знали учителя, врачи, агрономы. При жизни Погодина, вероятно, многие сотни и тысячи людей лично побывали у него: к нему шли с жалобами, с просьбами или просто за советом. И никто не уходил от него безрезультатно. Несколько лет подряд Михаил Иванович работал в Ельнинской земской управе, руководя народным образованием. И если в деревнях ежегодно появлялись десятки новых школ, то все это по инициативе Погодина, все это его заботами и стараниями.