Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 115)
И теперь, когда я вспоминаю о Кронштадтском мятеже, то совершенно ясно вижу, как Александр Александрович, тогда совсем еще молодой, держа в руках винтовку с примкнутым штыком, смело идет на штурм крепости по не очень уже надежному льду Финского залива. Я вижу даже, как, тяжело раненный, он упал и как кровь его льется на слегка запорошенный снегом лед.
Это «видение» каким-то образом связывает в моем воображении и непосредственную битву за Кронштадт, и тот мартовский день в Смоленске, когда я узнал, что враг в Кронштадте разбит.
И конечно, мне всегда напоминают как о Кронштадте, так и о первых моих днях в Смоленске строки из знаменитой поэмы Э. Багрицкого «Смерть пионерки»:
Третьим чрезвычайно важным событием марта двадцать первого года была отмена продразверстки и замена ее продналогом, о чем X съезд РКП (б) принял соответствующее решение. Этим было положено начало новой экономической политике.
И хотя сразу трудно было предугадать, как это будет на деле, во что это превратится на практике, все чувствовали, что в жизни нашего народа начинается новый этап, что отныне Советская Россия пойдет по новому пути своего развития…
Вот в такое сложное, «в такое трудное, ответственное время» я и переехал в Смоленск.
В этом городе, работая в газете, я прожил почти десять лет — до начала 1931 года.
Десять лет — они не прошли для меня даром. Я многое понял за эти десять лет, многому научился, многое пережил.
В Смоленске, который стал мне не только близким, но и родным городом, я научился по-настоящему понимать и ценить поэтическое слово. И не только ценить и понимать: я и сам попытался сказать в Смоленске свое первое поэтическое слово. Именно живя в Смоленске, я написал свою первую книгу стихов «Провода в соломе». И, наверно, можно считать, что она не стояла вне поэзии, как мои первоначальные, весьма несовершенные стихи. Она полноправно вошла в русскую советскую поэзию наравне с книгами других советских поэтов.
Вслед за «Проводами в соломе» я выпустил в Смоленске и другую книгу стихов — «Провинция». В этой последней впервые появились стихи, написанные с некоторой иронией, а больше того — с улыбкой, то веселой, то грустной, с шуткой, со смешинкой, с юмором…
Впоследствии я продолжал и, если так можно сказать, развивал, развивал не без успеха ту манеру поэтического письма, которая впервые обозначилась в «Провинции».
В Смоленске я встретился со многими людьми — хорошими и плохими; я был свидетелем многих событий, событий, может статься, и не очень крупных по масштабу, но все же таких, которые в моей жизни (да и не только в моей) имели большое значение.
До сих пор по целому ряду причин мне не удалось написать «автобиографических страниц» о «смоленском периоде». Тем не менее я надеюсь, что когда-нибудь напишу…
Поэтому, расставаясь со своими читателями, я не говорю им «прощайте!». Наоборот, мне хочется во всеуслышание сказать: «До свидания, дорогие товарищи и друзья! До скорой встречи!»
«…ЗДЕСЬ ПРОШЛА МОЯ ВЕСНА»
Послесловие
Ни один вид литературы не выражает с такой непосредственностью человеческую жажду самопознания, как мемуарная. Отсюда и ее уходящая в глубь столетий история, и необычная широта круга авторов, и неизменность читательского интереса.
«Исповедь моя нужна мне, вам она нужна, она нужна памяти святой для меня, близкой для вас, она нужна моим детям», — провозглашал А. Герцен, начиная «Былое и думы» — классическое, поныне не стареющее произведение русской мемуаристики. В признании А. Герцена — нравственное, духовное обоснование автобиографических записей, обращенных к современникам, а быть может, и потомкам, объяснение внутренних причин, в силу которых исповедь, т. е. нечто сугубо личное, становится всеобщим достоянием.
Конечно, исходный свой принцип мемуаристы формулируют по-разному (иногда и вовсе не формулируют), не всякие воспоминания причислишь к исповеди в истинном смысле слова. Но если иметь в виду жанр, лучшие, достойнейшие его образцы, то сознание необходимости для себя и для других — сверстников и тех, кто придет позже, — способно подвигнуть человека на нелегкий труд воспоминаний.
В том, что это именно так: внутренняя потребность, преодолевая десятилетия, вернуться к минувшему, заново перелистать страницы, донести содержание их до сегодняшних читателей, прежде всего молодежи, в том, что действительно сопряжено с напряженной душевной работой, — убеждают нас и воспоминания крупнейшего советского поэта Михаила Васильевича Исаковского «На Ельнинской земле».
Делясь намерениями и мыслями, возникшими в процессе написания и по мере журнальных публикаций, М. Исаковский отмечает роль, какую сыграл в появлении на свет его автобиографии первый редактор рукописи и тогдашний редактор «Нового мира» А. Твардовский.
Многолетняя дружба, связывавшая двух поэтов-земляков, на сей раз выразилась в неизменной поддержке редактором автора, в участливых советах, тонких замечаниях. А. Твардовского касалось все, вплоть до подзаголовка воспоминаний, смыслового его оттенка.
«Кроме заголовка «На Ельнинской земле», — замечал А. Твардовский, — по-моему, надо дать и подзаголовок, чтобы окончательно определить характер произведения. Твое «Автобиографические записи» для подзаголовка не годится. Записи и записки — и то и другое не звучит. Я предлагаю так: «Автобиографические страницы». Этот подзаголовок определяет не только то, о чем пойдет речь, но он также включает в себя и другой смысл: он показывает, например, что это не вся автобиография, а лишь ее страницы и что этих «страниц» может быть и больше, и меньше. Словом, ты можешь закончить какой угодно «страницей». А после, если надо, напишешь другие «страницы», и они тоже будут к месту».
Я сразу же, добавляет М. Исаковский, согласился на подзаголовок, предложенный редактором «Нового мира».
Сейчас, держа в руках книгу, мы убеждаемся в прозорливости ее первого редактора и обоснованности подзаголовка, предопределившего соответствующую форму и манеру изложения. М. Исаковскому не суждено было дописать свою биографию. Но и незавершенная, оборвавшаяся задолго до конца, она производит, однако, впечатление цельное, позволяет судить о себе как о произведении, представляющем художественную, документальную и литературоведческую ценность.
«Автобиографические страницы» М. Исаковского, печатавшиеся вначале в «Новом мире», а позже в «Дружбе народов», вызвали интерес и отклики читателей. Однако читательская реакция несколько озадачила поэта. Он адресовался преимущественно к молодежи, но отозвались в письмах, как правило, люди пожилые. Им было доступнее чувство сопереживания, которое способно возбудить воспоминания; их жизненный опыт был близок авторскому, в какой-то мере совпадал с ним. А для современной молодежи лапотное детство и юность будущего поэта показались слишком далекими.
«Отсюда и могло возникнуть равнодушие к описанию того, что было раньше. Для многих молодых людей это самое «раньше» как бы даже вовсе не существовало».
Что же, мириться с таким неведением?
Одно из назначений воспоминаний вообще и «На Ельнинской земле» в частности в том, чтобы преодолеть неведение и равнодушие, разорвать пелену забвения. Не легкая популярность занимательного сюжета, не злоба дня, а настойчивое приобщение к эпохе, ушедшей в минувшее, ставшей историей, однако знание которой — на том стоит автор — необходимо и сегодня. Без памяти о прошлом, без преемственности народного и человеческого опыта невозможно смотреть вдаль, осмысленно двигаться вперед. Однако объективная необходимость сама по себе еще не обеспечивает успеха. Его необходимо завоевать. В таком завоевании не последняя роль принадлежит субъективности мемуаров — условию неизбежному и необходимому.
Размышляя о читательских письмах в связи с «Автобиографическими страницами», настаивая на нужности для подрастающего поколения представлений о прошлом и предшественниках, М. Исаковский замечает:
«Тем не менее писал я главным образом для себя самого».
Это может показаться на первый взгляд странным, даже противоречащим авторским замыслам. Как же так: писатель апеллирует к широкой читательской аудитории, говорит о приобщении молодежи к прошлому и — признается, что писал в первую голову не для этой аудитории, а для самого себя? Однако противоречия нет. Такое сугубо личное, интимное дело, как воспоминания, призвано выполнять общественные задачи. И то, как они с подобными задачами справляются, в немалой мере зависит от индивидуальных побуждений автора, от того, насколько он нуждается в собственной исповеди. Пишет ли «по долгу службы», потому что приспело время садиться за мемуары или — по зову сердца, по глубокой внутренней потребности. По властному императиву, о котором строфы А. Твардовского:
Что человеку может быть известно лучше, нежели собственная, им прожитая жизнь? Существует ли иное знание, не доступное в полной мере остальным, покуда обладатель его не сочтет нужным сделать это знание достоянием многих? Возвращаясь же к предмету нашего разговора, к мемуарам М. Исаковского, необходимо прежде всего подчеркнуть выношенность личного знания, глубину первых жизненных впечатлений, примечательность опыта ранних лет («Страницы» обрываются, едва автору стукнуло двадцать), при которых эти знания, впечатления, опыт обретают местами расширительный смысл, единичная судьба — черты судьбы народной.