Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 116)

О русской деревне начала века, о провинции в канун, в пору революции и гражданской войны создано немало книг — научных, художественных, мемуарных. При таком положении новый том может оказаться всего лишь «еще одной книгой», затеряться среди других, чем-то близких, как-то родственных.

М. Исаковский менее всего стремится к оригинальности и не педалирует исключительность собственной биографии. Напротив, будничная манера, традиционность письма с первых же строк настраивают читателя на рассказ непритязательный, обыденный. Можно ведь было эффектно обыграть дату рождения: январь 1900 года, — как-никак ровесник века! А сказано с анкетной обстоятельной невозмутимостью: родился тогда-то, в деревне Глотовке Осельской волости Ельнинского уезда Смоленской губернии.

Постепенно, по мере чтения, мы убедимся: это не анкетная невозмутимость, скорее — неторопливая крестьянская обстоятельность, приверженность к распространенной в нашей литературе автобиографической манере, когда пишущий считает необходимым рассказать и о своей семье, и о деревне, и о нравах деревенских. Не потому лишь, что того требует традиция. Подобным образом автор устанавливает свою родословную, фамильные и духовные связи, причастность к общей жизни — семейной, уличной, деревенской. Личность с самого начала предстает в общественных опосредованиях. Пусть пока что фамильных, местных. Но и их негоже сбрасывать со счетов, ибо обладают силой, формирующей характер, воззрения.

Этот процесс — шаг за шагом — прослеживается писателем. Не всегда, не обязательно как система поступков, неумолимо ведущих к твердым выводам, контрастному размежеванию добра и зла. Вовсе нет. И не каждый раз извлекается мораль. Но при всем том постоянно и неумолимо ведется своего рода нравственный отсчет; мелочь, пустяк, детская оплошность, запавшие в память, позволяют по прошествии многих лет установить их истинную цену. Не такая, выходит, это была безделица, и след ее сохранился на годы.

Хотя бы эпизод с молоком, выпитым в великий пост. Всего три-четыре глотка да кусочек размоченной в нем баранки. Как тут удержаться от соблазна, когда тебе десять лет, а голод (великий пост длился семь недель) — не тетка. Божья кара — ее со страхом ждал мальчик — миновала, ничего не стряслось. Разве что мать заметила: молока в стакане, предназначенном для младшего сынишки, поубавилось. Заметила, но ни взглядом, ни словом не упрекнула старшего сына. Поняла его терзания, страх, сама испытала досаду, искренне веря в греховность содеянного им. И — промолчала, явив доброту, мудрый такт.

«Между прочим, после этого случая я никогда не брал ничего без ведома матери, никогда не говорил ей неправды».

Такого рода эпизоды, относящиеся к детству, нижутся, образуя в книге своеобычную цепь. Иногда им сопутствует вывод, вроде только что приведенного, иногда нет. Но всегда очевидна неслучайность их присутствия в «Автобиографических страницах», определенная избирательность памяти. С чего бы это вдруг мальчик неприязненно замечает, как приказчик лесовладельца Сашка Ястребов кладет в чай по три куска сахара. Потому замечает, что остальным членам семьи при чаепитии не давалось больше одного куска.

Когда М. Исаковский рассказывает о своем детстве, об отношениях в семье, о щепетильной честности отца, самоотверженности матери, хочется произнести давно напрашивавшееся слово: патриархальность. Не без нее, конечно. Не без воздействия суровых, веками складывавшихся требований и нормативов формируется податливый до поры до времени характер ребенка.

Только сами по себе патриархальные устои не вызывают авторского умиления, как вообще не умиляется М. Исаковский, вспоминая сельскую жизнь, деревенский быт тех далеких лет.

Чему, спросит читатель, умиляться?

Восстанавливая картины детства, человеку свойственно окрашивать их в розовые тона. Есть и еще довольно распространенная причина — противопоставление дурных явлений поздних дней добродетельным нормам, житейским традициям прежних времен. Это присуще старости вообще, а в нашу пору урбанизма, асфальтовых магистралей, выхлопных газов и панельных небоскребов стало прямо-таки поветрием, не лишенным объективных причин и привнесенных модой.

С любовью, нежностью, болью пишет М. Исаковский о родной Глотовке, о многих ее жителях, о трагической участи, постигшей их в войну. Но противопоставление, о котором только что упоминалось, ему органически чуждо. Отчий край никогда — ни в ранние годы, ни на склоне лет — не виделся ему пасторально-идиллическим, благостно умиротворенным. Слишком хорошо он его знал, чтобы разрешить себе умиление и таким образом, вольно или невольно, уклониться от правды. Его любовь к родным местам не слепа, и места эти никогда не представлялись ему трогательной пейзанской обителью. С первых своих дней он наблюдал жестокую нужду, непосильный, надрывный труд, темноту и невежество («…Ни в одной крестьянской семье нельзя было найти ни чернил, ни пера, ни листка бумаги, чтобы написать, например, письмо. Да и писать редко кто умел»).

Возвращаясь памятью в минувшее, М. Исаковский с горечью констатирует:

«Кажется, я не могу вспомнить ни одного года, который бы прошел для нашей семьи благополучно: всегда случалось что-либо плохое, всегда приходила какая-либо невзгода, напасть — иной раз большая, иной раз меньшая, но обязательно приходила. То посевы дочиста выбьет градом, то урожай погибнет от засухи, то вдруг ни с того ни с сего начнется падеж скота, то кто-то тяжело заболеет, то с кем-то произойдет несчастный случай…»

Читая «На Ельнинской земле», мы убеждаемся: человеческий характер складывается рано, очень рано. Он сказывается в первых поступках, решениях, наблюдениях. Даже сами эти поступки и наблюдения не так-то просты, как могло привидеться.

Нарушив несколькими глотками молока великий пост, пережив страх перед божьим гневом, будущий писатель зарекся когда-либо обманывать мать. Но относительно всевышнего никаких клятв не давал. Более того, уважая веру матери, он все меньше и меньше ее разделяет.

Если патриархальность предполагает покорное подчинение единожды принятым и освященным традицией заповедям, то М. Исаковского вряд ли причислишь к ее приверженцам. Скорее, он из бунтарей. Но не громогласных, не отбрасывающих загодя все с порога. Бунтарь в нем нарастает постепенно, по мере накопления житейских сведений и общей культуры.

Не за прекрасные глаза Сашке Ястребову разрешалось пить чай с тремя кусками сахара, бездельничать и распутничать. Он — «человек нужный и ссориться с ним нельзя». Так объяснял не кто-нибудь, а родной отец Исаковского, чей авторитет в глазах сына был незыблем. Но это и вызывало протест сына, неприязнь к Сашке, в конечном счете — несогласие с порядками, при которых одни бездельничали и развратничали, другие — из последних сил тянули лямку, чтобы свести концы с концами.

Патриархальность зачастую игнорирует социальное размежевание. Она консервативна по своей природе, и ежели что-либо существовало от века, то и впредь должно существовать в нерушимом виде. Так наряду с действительно ценным опытом, разумными житейскими принципами, выработанными за столетия, укореняются предрассудки, отжившее претендует на бессмертие. Было бы опрометчивым упрощенное распределение плюсов и минусов, поспешные приговоры и не менее поспешные благословения.

Мемуары М. Исаковского привлекательны, в частности, и своим отказом от априорности. Человек для него прежде всего индивидуальность, и это обусловливает отношение к нему, место среди других лиц, попавших в сферу автобиографического повествования. Нелюбовь к церковникам не мешает тепло, даже восхищенно рассказывать о дьяконе, соседе по больничной палате.

Желание понять людей, их судьбы, а не доверять уже бытующим репутациям отличает М. Исаковского. Правда — и он в этом признается — такое дается не сразу, нужны годы и годы. Но неоднозначность ранних впечатлений помогает прийти к поздним выводам.

В Глотовке, как и во всякой деревне, жили крестьяне разного достатка, были и бедняки, среди которых попадались отпетые лентяи. К последним относилась семья Шевченковых — друга детства М. Исаковского. Мнение о ней уже укоренилось в деревне, и члены этой семьи своим единодушным бездельем лишь подтверждали его.

«…Когда стал взрослым, начал серьезно задумываться: почему никто из Шевченковых ничего не хочет сделать, чтобы семья их жила чуточку лучше? Что им мешает — лень или есть какие-то другие причины? И я пришел к выводу, что не работают Шевченковы-старшие, конечно, от лени, но что столь упорная лень, безразличие, равнодушие ко всему появились не сами по себе, а были вызваны какими-то весьма вескими причинами. Вероятно, много лет подряд, рассуждал я, семья Пети Шевченкова — не только его отец и мать, но возможно, что и дед с бабушкой, — выбивались из сил, делали все, что могли, чтобы жить по-человечески. Но у них ничего не выходило, как это бывало в те времена со многими. Неудача следовала за неудачей, беда — за бедой. А другие люди как бы и не замечали их — никто даже не подумал протянуть им руку, чтобы помочь выбраться из трясины, которая называется бедностью. И конечно, у Шевченковых опускались руки, надежды сменялись безнадежностью, вера — безверием. В конце концов появилась полная апатия ко всему, полное нежелание делать что-либо. Делай не делай, говорят в таких случаях, все равно лучше не станет. К этой «философии», сами того не замечая, пришли, привыкли, по-видимому, и Шевченковы мать и отец. Других объяснений я найти не мог».