Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 114)

Другой товарищ говорит, что в первом действии пьесы рисуется жизнь бедняка-крестьянина, а если бы было указано, что Павел был на фабрике, то бедность не соответствовала бы действительности, т. к., по мнению товарища, фабричные жили (до войны) не богато, но и не бедно.

Тов. Ковнатор и тов. Исаковский возражают и доказывают, что фабричные жили бедно.

В последующих прениях некоторые товарищи и в заключительном слове тов. Исаковский указали, что если тов. Ковнатор, ссылаясь на русскую литературу, говорит, что такие типы, как Павел, могли быть только после того, как они побыли в городе, то в той же литературе можно встретить и обратное. Тов. Исаковский приводит в пример роман Засодимского «Хроника села Смурина» и героя этого романа Дмитрия Кряжева. Наконец, он указывает на себя, говоря, что он также вышел из бедной крестьянской среды. Собрание пожелало тов. Исаковскому довести свою работу до конца.

Из дальнейших работ следует отметить чтение речи Луначарского при открытии памятника Радищеву.

На следующем заседании будут выступать с декламацией все желающие, другие же будут учиться декламировать и, если могут, поправлять декламировавшего.

После собрания литературного кружка пьесу я дописал довольно быстро. Может быть, даже чересчур быстро. В юности у меня всегда выходило именно так: или написать сразу, или сразу же бросить.

Итак, пьеса написана. А раз написана, значит, надо двигать дальше. Но куда и как?

Мне был известен только один путь. Не говоря никому ни слова, я отнес рукопись «Переворота» в типографию, чтобы выпустить пьесу отдельной брошюрой.

После того как «Переворот» был набран и сверстан, меня спросили:

— А сколько же экземпляров печатать?

Вопрос этот застал меня врасплох: я совершенно не знал, в каком количестве печатаются пьесы. Ельнинская газета выходила в количестве трех тысяч экземпляров.

Но для пьесы такой тираж почему-то показался мне определенно низким. И, подумав немного, я ответил:

— Печатайте десять тысяч!

И десять тысяч напечатали. Напечатали и говорят:

— Забирайте!

Но куда я дену такую уйму книжек? И чем расплачусь с типографией за работу и за бумагу? Об этом я раньше как-то не подумал…

Очутился я, прямо скажем, в довольно безвыходном положении. И трудно представить, чем бы все кончилось. Но… произошло «чудо».

Из каких-то неизвестных мне источников (сам я по этому поводу никуда не обращался) о моей пьесе узнал Смоленский губком комсомола. И он решил купить у меня и купил весь тираж пьесы «Переворот»!

Вряд ли стоит говорить, до какой степени это обрадовало меня.

Полученные деньги я все до копейки отдал типографии в погашение долга. И их едва-едва хватило. Что же касается авторского гонорара, то я о нем в то время не думал и не заботился. Мне достаточно было «славы».

Пьеса «Переворот» бесчисленное количество раз ставилась в деревнях Смоленской губернии молодежными драматическими кружками. И первое время мне это нравилось. Но довольно скоро я понял, что происходит это отнюдь не из-за хорошей пьесы, а из-за хорошей (то есть нужной, своевременной) темы.

И кончилось все вот чем.

В двадцать втором году, когда я переехал уже в Смоленск, мне однажды возле городского сада Блонье бросилась в глаза большая афиша, которая извещала смолян, что такого-то числа в клубе милиции будет поставлена пьеса М. Исаковского «Переворот».

Я прочел эту афишу не только без какой-либо радости, но скорее с большим огорчением. Мне стало неприятно, что пьеса «Переворот» еще, оказывается, существует.

И на следующий день в газете «Рабочий путь» я напечатал письмо в редакцию, в котором просил, чтобы пьесу мою «Переворот» не ставили. Я писал, что в свое время она, может статься, действительно была нужна и даже сыграла положительную роль, но что сейчас нужно искать для постановок другие, более совершенные и даже более современные пьесы.

Так нашло свой конец мое первое и единственное драматургическое произведение — пьеса «Переворот». У меня не сохранилось ни одного экземпляра «Переворота», ни одной строки его текста.

ПЕРЕЕЗД В СМОЛЕНСК

В начале двадцать первого года Смоленский губком РКП(б) назначил меня редактором губернской газеты «Рабочий путь». Извещение о своем назначении я получил, по всей видимости, числа двадцатого февраля. Но сразу в Смоленск не поехал: я попросил у губкома разрешения остаться на несколько дней в Ельне и такое разрешение получил.

В Ельне уже приступил к работе новый редактор газеты — Николай Анатольевич Верховский, и мне, собственно, делать было нечего. Кое-что я все же делал — помогал новому редактору, но больше того лентяйничал, бездельничал.

Всего я проработал в Ельне около двух с половиной лет и ни разу за это время не пользовался отпуском. По большей части я работал даже в те дни, которые считались выходными. Вот теперь поэтому и наверстывал упущенное: валялся сколько захочется в постели, подолгу бродил по городу, встречался с друзьями и знакомыми, кое-что читал. Словом, отдыхал как только мог.

Но время тем не менее шло своим чередом, и день отъезда наступил, казалось, гораздо быстрей, чем хотелось бы.

В Смоленск я попал в начале марта. День приезда, как и многие последующие дни, очень хорошо мне запомнились, запомнились потому, что именно в марте, именно в эти дни происходили и произошли события, чрезвычайно важные для всей нашей страны, для всего нашего народа, и я, приехав в Смоленск, как бы встретился в нем с этими событиями.

В первый же после приезда день я, войдя в редакцию «Рабочего пути», можно сказать, столкнулся со спешившим куда-то В. Н. Астровым, которого должен был сменить на посту редактора губернской газеты. Он остановился, поздоровался со мной и, воскликнув что-то вроде «Вот хорошо, что приехали!» — сразу же начал:

— Вы, наверно, следите за дискуссией о профсоюзах? Какой же точки зрения вы придерживаетесь, за кого вы, на какой вы платформе?..

Мне понравилось, что Валентин Николаевич интересуется моей точкой зрения: стало быть, и она что-нибудь значит!

И с особым удовлетворением я, помню, ответил:

— Я за ленинскую платформу, за Ленина.

Это была истинная правда.

Может быть, я даже не очень внимательно следил за дискуссией о профсоюзах, не совсем точно помнил некоторые формулировки, — все это могло быть. Но что касается В. И. Ленина, то я всегда и во всем верил ему безоговорочно. Я даже условно не мог допустить такой мысли, такого предположения, что Владимир Ильич может сказать либо написать что-нибудь неверное, неправильное или сделать что-то такое, что можно назвать неправильным, необоснованным, не вызванным самой жизнью. Ленин, в моем представлении, всегда был прав.

С тем большим удовлетворением я говорил, что стою на ленинской платформе еще и потому, что очень я не любил Троцкого. И эту свою нелюбовь, а скорее неприязнь старался подчеркнуть всюду, где только можно.

Сложилось как-то так, что в первые после Октября годы в многочисленных резолюциях, которые выносились по вопросу «о текущем моменте» (и по другим вопросам тоже), имя Троцкого почти всегда стояло в одном ряду с именем Ленина. Его, Троцкого, тоже называли «вождем революции». Читать такие резолюции, особенно если они публиковались в печати, мне было и досадно, и обидно. Троцкий, по моим понятиям, никогда не был и не мог быть вождем революции, как не были вождями и другие прочие. Троцкий, может быть, только «ходил в вождях». А настоящим, истинным вождем революции был и есть лишь один человек: это — Ленин.

И я с особой радостью узнал, будучи уже в Смоленске, что в дискуссии о профсоюзах взяла верх, победила ленинская точка зрения, что X партийный съезд принял ленинскую резолюцию о профсоюзах, а Троцкий и иже с ним провалились, потерпели полный крах.

Другим памятным, хотя и неприятным до последней степени, событием был Кронштадтский мятеж, начавшийся, как известно, в последний день февраля и продолжавшийся почти три недели — вплоть до 18 марта.

Мятеж этот, поднятый при поддержке как внутренней, так и внешней контрреволюции, мог принести нам неисчислимые бедствия. Казалось, что гражданская война уже закончилась и наш народ может передохнуть, заняться мирным трудом, мирными делами. И вдруг — Кронштадт!

Все хорошо понимали, что если не разгромить мятежников сразу, в кратчайший срок, то им на помощь придут — успеют прийти! — внешние силы контрреволюции, и иностранная интервенция, от которой мы только что избавились, начнется снова и снова.

Вот почему я каждый день и каждый час нетерпеливо ждал известий о положении в Кронштадте. И день, когда наконец пришло сообщение о том, что мятежники полностью разгромлены и крепость Кронштадт теперь в наших руках, — день этот стал для меня подлинным праздником, одним из самых памятных дней марта двадцать первого года.

Памятность этого дня не только не померкла с течением времени, а наоборот, она сделалась для меня более яркой, более зримой.

Как известно, в подавлении Кронштадтского мятежа приняли непосредственное участие триста делегатов X съезда партии, пошедших в бой во главе с К. Е. Ворошиловым. И в числе этих делегатов (о чем я узнал много лет спустя), и рядом с ними на штурм Кронштадта шел будущий писатель и будущий мой друг Александр Александрович Фадеев, избранный на X съезд партии Читинской конференцией военных большевиков.