Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 113)

Я могу только порадоваться, что у Н. И. Орлова все закончилось благополучно. Но все же думаю, что много времени и сил он потратил на собирание и изучение таких материалов, в которых изучать было нечего.

Возможно, что я в чем-то не прав. Но таково мое мнение, которое я и высказываю здесь.

В самом конце девятнадцатого года я решил попробовать свои силы в драматургии. Мне сильно захотелось написать пьесу. И я в конце концов написал ее, хотя пьеса была, по-видимому, не лучше тогдашних моих стихов.

В первые годы революции появилось множество драматических кружков, созданных молодежью. И каждый кружок жаждал показать хотя бы один спектакль, поставить хотя бы одну только пьесу.

А пьес между тем не было. Требовались пьесы современные, с новым содержанием, а их не успели еще написать.

Но деревенским драматическим кружкам нужны были пьесы не только современные по содержанию, а еще и очень простые — с малым количеством действующих лиц, с весьма несложными декорациями и тому подобное. Таких пьес не было и в помине.

Вот я и решил восполнить этот пробел.

Писать пьесу заставила меня и моя необыкновенная, неизвестно откуда взявшаяся любовь к театру, любовь к тому виду искусства, которого я, в сущности, совсем не знал и представления о котором были у меня крайне туманными.

После установления Советской власти старая, забитая, неграмотная русская деревня, какой она была до революции, получила обширные возможности, чтобы с каждым годом все больше и больше приобщаться к знаниям, к культуре, к искусству. И я полагал, что в этом приобщении большую, если не самую главную, роль должен играть театр.

По этой причине еще летом восемнадцатого года, вскоре после злополучной поездки за хлебом, я — вероятно, самый первый из всех живших тогда на Смоленщине — пришел к твердому выводу, что в селах и деревнях наряду со школами надо обязательно строить деревенские театры — один театр на семь — десять деревень. Ну а начать следует конечно же с Глотовки.

Поговорить, посоветоваться по поводу предполагаемого театра мне было не с кем: никто о нем ничего сказать не мог. Ведь тогда в деревне не было даже простейших изб-читален либо сельских клубов. А тут вдруг театр!

Не надеясь ни на кого, я стал потихоньку расспрашивать людей, которые могли что-либо знать об этом, во что обошлось бы строительство такого здания, как наша сельская школа, но здания в два раза большего, чем школа, и совсем иной конфигурации; сколько понадобится для строительства лесу, а также других материалов; сколько нужно будет заплатить рабочим-строителям.

Расспрашивая обо всем и делая необходимые записи, я уже начинал ясно представлять, где, на каком месте будет стоять первый деревенский театр и как он будет выглядеть. Я видел уже большой — человек на триста или четыреста — зрительный зал, сцену, а за ней помещение, где будут переодеваться и гримироваться артисты. Видел также и вместительное, примыкающее к зрительному залу фойе. Видел даже небольшую пристроечку, в которой будет находиться кассирша, продающая билеты.

Словом, театр в моем воображении существовал, в нем уже ставились, конечно тоже воображаемые, спектакли.

Постепенно я как мог составил смету на строительство театра. Сейчас это может показаться курьезным, анекдотичным и каким угодно, но тогда я был вполне уверен, что делаю нужное дело и что Советская власть просто обязана дать деньги на такое дело, как театр.

Кроме сметы на строительство здания, я составил годовую смету на содержание тех, кто будет работать в театре. Тут мне понадобилось установить и штаты театра. И я ничтоже сумняшеся установил их. Я записал в штат десять актеров (женщин и мужчин поровну) и считал, что этого количества будет вполне достаточно. Кроме артистов, в штат театра я включил заведующего театром, кассиршу, контролера, уборщицу и сторожа. Разумеется, я же установил каждому и определенную заработную плату, которую в то время называли еще жалованьем.

В дополнение к двум сметам я составил еще и соответствующее ходатайство об отпуске «необходимых денежных средств». Ходатайство было написано от имени нескольких деревень. Его поддерживал и Осельский волисполком.

Взяв с собой все эти бумаги, которые стали теперь не иначе как документами, я пошел на станцию Павлиново, чтобы ехать оттуда, минуя Ельню, прямо в Смоленск.

Смоленск был в то время уже не губернским городом, а центром вновь образованной Западной области, которой руководил областной исполнительный комитет, сокращенно — Облискомзап. Вот туда-то по приезде я и отправился, чтобы поговорить с «самым главным», то есть с председателем Облискомзапа. Я был вполне уверен, что Облискомзап пойдет мне навстречу и что в Глотовку я вернусь уже «с театром».

Но случилось так, что председателя в Смоленске не было и беседа «на высшем уровне» не состоялась. Мне предложили переговорить с заместителем председателя (его фамилии я не помню), и я согласился.

Заместитель внимательно прочел бумаги, которые я передал ему, и, вероятно, в душе посмеялся над моей наивностью, неопытностью… Но мне он ответил совершенно серьезно, ответил так, как будто все было в норме:

— Это хорошо, что вы задумали театр строить. Деревню действительно надо просвещать… Но вот беда, — заметил мой собеседник, помолчав, — денег у нас нет, и мы ничего не можем вам дать…

— А как же быть-то? — растерянно и безнадежно спросил я.

— Ну что же, — тихо и очень спокойно начал заместитель председателя, — если вы ничего не имеете против, то Облискомзап перешлет ваше ходатайство в ельнинскую земскую управу. Им там видней. И деньги у них, возможно, найдутся. А у нас, повторяю, ничего нет. Ну как, согласны?

Я, конечно, согласился, хотя сразу же понял, что мой деревенский театр «провалился» окончательно и, наверно, бесповоротно. Ведь если в области нет денег, думал я, то откуда же они возьмутся в уезде?

В самом невеселом настроении вернулся я домой. А вскоре получил письмо и из ельнинской земской управы. В нем тоже стояло роковое слово «нет». Я был удручен и смертельно обижен.

Лишь спустя несколько месяцев я хорошо понял, что определенно поспешил со своей затеей, что еще не настало время строить в деревнях театры. И мне тогда захотелось написать хотя бы пьесу, которую могли бы ставить деревенские драматические кружки. И, как уже сказано, я начал писать ее.

Был еще закончен только первый акт пьесы, но я уже решил, что назову ее «Переворот».

Первый же акт, или первое действие, как у меня было обозначено в рукописи, я решил прочесть на собрании литературного кружка, который в ту пору существовал в Ельне.

В литературном кружке мне больше всего хотелось услышать, что скажет о «Перевороте» Роза Ковнатор[27], недавно присланная в Ельню на партийную работу. Она тоже бывала на собраниях литературного кружка. Правда, никто из нас не мог сказать, что она пишет — стихи или рассказы — и пишет ли вообще. Но все считали, что эта девушка обладает большими познаниями и, в частности, хорошо знает литературу. Поэтому слушали ее с большим интересом.

Вряд ли сейчас можно восстановить какие-либо подробности выступления Розы Ковнатор по поводу моей пьесы. Но общий смысл его я, по-видимому, помню.

Прежде всего это была критика тех многочисленных и самых разнохарактерных недостатков, которых не могло не быть в «Перевороте». Но потом Р. Ковнатор все же оставила мне некоторую надежду на то, что из пьесы может что-то получиться, если автор исправит уже сделанные ошибки и не допустит новых, когда будет дописывать пьесу.

Ну, конечно, меня похвалили за современную тему пьесы — именно пока еще только за тему, а не за ее выражение. (А я в то время, признаться, путал эти два понятия — тему и ее воплощение в произведении.)

Общее впечатление после собрания литературного кружка у меня все же сложилось такое, что пьесу надо дописать.

Все только что сказанное о ельнинском литературном кружке, а также о чтении на его собрании пьесы «Переворот» я написал, когда работал над своими «Автобиографическими страницами». Но когда эти «Страницы» были не только написаны, но уже и напечатаны, мне в руки случайно попал номер ельнинской газеты, в котором помещен отчет как раз о том самом собрании литературного кружка, на котором читалось и обсуждалось первое действие пьесы «Переворот».

И мне очень захотелось слово в слово переписать этот отчет и дополнительно включить его в «Автобиографические страницы», ибо он, газетный отчет, — прямой свидетель события — несет в себе какую-то особую непосредственность, какие-то весьма характерные для своего времени черты и детали, которые не сохранились в моей памяти.

Вот в каком виде он был опубликован в ельнинской газете «Известия» 20 декабря 1919 года под рубрикой «По городу и уезду» и под заголовком

16 декабря состоялось очередное заседание Литературного кружка при Комитете Ельнинской организации Р.К.С.М.

Тов. Исаковским было внесено предложение о том, чтобы члены кружка заслушали и подвергли всестороннему обсуждению первое, недавно написанное, действие его собственной пьесы. Предложение было единогласно принято.

После чтения пьесы тов. Ковнатор сказала, что главный герой пьесы Павел кажется слишком идеальным и развитым для крестьянской среды. Она полагает, что если и были типы, подобные Павлу, в крестьянской среде, то они очень и очень редки. Затем, ссылаясь на русскую литературу, тов. Ковнатор говорит, что развиты только бывают те крестьяне, которые выварились в котле фабричной жизни. В пьесе же не указано, что Павел был на фабрике или заводе. В этом Ковнатор находит главный недостаток пьесы. Вообще же тов. Ковнатор находит, что пьеса недурна и у автора есть искорки таланта. Она приводит несколько типичных выражений из пьесы.