Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 93)

— Проще, Егорий, смелее!

— Да, смелее… А ну как что не так. Устройство все-таки атомное!

— «Атомное, атомное»!.. — передразнивает Козодоев. — Обыкновенный механизм. В будущем каждый сможет им управлять запросто. — Козодоев, угнув голову, улыбается маленьким ртом. У переносья глубится вертикальная канавка. — Сожалею, Егорий, честно тебе скажу.

— О чем вы, лейтенант?

— Зачем стал торпедистом? Ты бы мне вот как пришелся! — Помяв рукой малый свой подбородочек, он поднял указательный палец. — Ты бы у меня был богом!

Юрий взглянул на него непонимающе. Козодоев пояснил:

— Надо выбирать всегда главное. На лодке что́ является основой основ? Атомный двигатель! Он дает жизнь всему кораблю, так?

— Так, — смущенно подтвердил Юрий. Он и сам порой считал, что ошибся в выборе военной специальности. Козодоев его совсем сбил с толку. И он начал вроде бы оправдываться: — Отец служил на Балтике, на торпедных катерах. Показалось, что…

— Прошлый век!.. — Достав из шкафчика журнал с фантастически странными рисунками на обложке, подал Балябе. — Любопытные есть вещи.

Юрий вспомнил свой первый разговор с Козодоевым.

— Откуда вы родом, лейтенант?

— Из самого провинциального города на Руси — из Тамбова.

— Почему «самого»?

— Весьма удален от моря.

Баляба недоуменно вскинул по-отцовски темные брови, гадая, шутит лейтенант или говорит дело. Допытываться все же не стал, посчитал неудобным.

Матросов привели в просторное помещение, построили по два, заставили рассчитаться.

— Первые десять человек, выйти из строя!

Звучно шагнув вперед, приставив ногу, бойцы повернулись к строю лицом.

— Надеть защитные костюмы!

Они опрометью кинулись к шкафам, захлопали открываемые дверцы, тяжело и холодно зашуршали прорезиненные зеленые костюмы. Каждому помогал одеваться матрос, специально вызванный из строя. Когда костюмы были надеты и капюшоны на голове зажгутованы, офицер скомандовал:

— Включиться в аппараты ИДА! — Так называются дыхательные аппараты, внешне напоминающие противогазы. Проверив каждого, распорядился: — Начать тренировку!

Перед строем возвышалась площадка, огражденная перилами. На площадку вела боковая лестница, вроде как на антресоли. Две пятерки, одетые в защитные костюмы, поднялись на эти невысокие антресоли, остановились перед двумя вмурованными в стену огромными, похожими на паровые котлы, цилиндрами, изображающими корпуса подводных судов. Отдраив люк, матросы пятерки, в которую попали вместе Баляба, Пазуха и Курчавин, один за другим втянулись внутрь первого «котла».

Голос по трансляции дал вводную:

— Пробоина в районе шестьдесят пятого шпангоута по правому борту!

Оглушительно резкий звонок, мигание красного яркого плафона. Объявлена аварийная тревога. Центральный пост приказал заделать пробоину. Командир отделения кинулся к массивной трубке телефонного аппарата.

— Есть заделать пробоину!

Остальные четверо подхватили плахи, чурбаки, бревно. Попытались было наложить на пробоину брезентовый пластырь, но упорные струи отбрасывали брезент, сбивали с ног людей. Командир отделения, подхватив плаху, положил на нее сверху пластырь, поднялся во весь рост, целясь закрыть течь.

— Все вместе! — прогудел глухо через маску. Для верности призывно мотнул головой.

Матросы кинулись к пробоине. Юрий и Назар Пазуха подвели бревно, подперев им плаху, поднятую командиром. Владлен Курчавин и его напарник нашли бревну упор внизу, начали подбивать клин:

— Крепи, старатель! — прогудел через маску. — В шахте работал?

Слабый голос, приглушенный резиной, прохрипел ответно:

— Не-е-ет!

— То-то, вижу, не настоящий старатель!

Когда пробоина была заделана и из нее уже не хлестал свистящий поток, а только слабые струи разметывало веером, бойцы расслабленно всхрапнули клапанами масок, стоя по колено в воде. Командир отделения доложил в центральный пост:

— Заделана пробоина. В отсек принято две тонны воды.

По трансляции объявили:

— Течь устранялась четыре минуты.

Офицер подошел к месту «аварии», постучал по бревну, будто проверяя его на прочность, пнул ногой. Убедился: работа выполнена надежно, но времени затратили многовато. Поэтому недовольно заметил:

— Долго возились! Оценка три балла.

Назар Пазуха сожалеюще качнул головой:

— Бесова робота.

После отбоя тревоги ребята сорвали ненавистные маски. Потные, распаренные, переглядывались, будто в чем виноватые. Выбирались через люк на волю неохотно. Козодоев, встречая каждого взглядом из-под козырька фуражки, озабоченно повторял:

— Придется позаниматься!

В соседнем отсеке разыгрался буйный «пожар», оранжевое пламя обняло все пространство. Мечась в чадном дыму, люди направляли струю пены в самое логово огня. В застекленные иллюминаторы, находящиеся по обеим сторонам задраенного люка, было видно: какие-то огромные странные существа ходили в огне безбоязненно и нетронуто. Их костюмы по временам жирно лоснились, зеркалили. И сами они выглядели раскаленными, излучающими неслыханную жару. Пена клубилась, заполняя пространство. По мере ее наступления языки пламени укорачивались. В отсеке стало темно, как в потухающей печи. И вот — полная темнота и тишина. Показалось, будто сбивавшие пламя сами вдруг обуглились, перестали дышать.

Лейтенант Толоконников стоял внизу, у строя. Озабоченно пошевеливая выдававшейся вперед тяжелой нижней челюстью, он наблюдал, как готовятся к аварийным работам новые пятерки.

То ли надышался парами солярки, бьющей из форсунок, которые изображали пожар, то ли настудило голову холодными потоками из учебных пробоин, то ли вошло в него так глубоко и всерьез возбуждение от дневных тренировок — к вечеру Юрий почувствовал, что тело его колотит лихорадка. Мысли теряли обычную стройность и последовательность, скакали, обрываясь, губы странно пересыхали, в плечах ломило. Нечто подобное, помнил, он испытал в детстве.

Случилось это зимой. Задумал побегать по свежему ледоставу. А тут еще и пацанва подзадорила:

— Чи перескользнешь через всю речку, чи нет?

— Раз плюнуть!

— А ну-ну!

Он кинул на лед камень. Тот запрыгал, заскользил, оставляя на черном ледяном стеклении речки белые пятна ударов и синеватые ломаные линии трещин. Затем, словно в пропасть, сам бросился на лед, решив, что перескользнет по нему до противоположного берега. Лед угнулся мягко, запружинил и на самой середине разошелся широкой промоиной, упустив Юрку в студеную глубину.

Прабабка Оляна растирала его нашатырным спиртом, больно шибающим в нос, обкладывала овечьей шерстью, кутала в рядно, поднимала на печь. Юрий все время ощущал под ногами неверный лед — и это больше всего пугало. Дыхание останавливалось, тело чувствовалось деревянным, он падал в бездну медленно, без надежды на спасение…

Подобное творилось с ним и сейчас. Какое-то отвратительное подрагивание внутри, шум в ушах, зеленые кольца перед глазами. За ужином, помнит, жевал что-то сухое и сыпучее, точно свежее просо. Пил чай, от которого холодило в желудке. И теперь вот никак не мог согреться. Кутался в одеяло, подтягивал коленки к животу, тесно сжимал зубы, чтоб не застучали, не выдали слабости.

Уже в забытьи на него навалилось удушье. Тугой маской стиснуло виски, сдавило горло. Храпел, рвал маску в клочья, но она, словно живая, собиралась по кусочкам, стягивалась до места, душила пуще прежнего. А потом начал сужаться стальной корпус лодки. Юрий, боясь быть раздавленным, угибал голову, опускался на колени, ложился на металлические листы палубы, вытягиваясь во всю свою длину. Когда цилиндр лодки сузился до невозможных размеров, Юрий перестал надеяться на спасение, тут же пропала боязнь. И с мыслью «что будет, то будет» ослабил мышцы, потерял волю, отдался во власть воды и железа.

…Он крутит ручку триера под навесом полевого стана. Тарахтит крупное, точно горох, зерно в цилиндрических решетах, высыпаясь из брюха триера в ящик мелким, темным, словно порох, маковым семенем. Юрия это пугает, он считает, что ни к чему такая трата: зерно озимой пшеницы должно быть настоящим зерном, а не маковой росинкой. Крутя ручку триера, свободной рукой тянется к весьма отдаленному ящику, зачерпывает маковые порошинки, посылает их в рот. Мак горчит под языком, словно семя сурепки, вызывает тошноту в желудке. Но Юрий то и дело черпает его и сует в рот, черпает — и в рот, мысля при этом спокойно и здраво: «Знаю же, что не следует так делать, но делаю». Он замечает Нину: она то подходит к нему, то удаляется. На плече у нее мерка с зерном. Не снимая мерки с плеча, а только чуть наклонясь, Нина высыпает зерно в раструб триера, снова удаляется к вороху. Она чему-то улыбается, беззвучно шевелит губами. Обиднее всего Юрию то, что она не узнает его, даже не глядит в его сторону. Он кричит ей, сам не слыша своих слов: «Зачем переводишь хлеб на мак? К чему подобная забава?!» А она улыбается кому-то неизвестному, далекому, глядит невесть куда, светясь добротой и желанием. Он не сдержался в гневе, кинул вдогонку: «Не будет тебе удачи!» Она присела у вороха, зачерпнула меркой пшеницу. А когда подошла, начала высыпать ее в раструб триера — пшеница обратилась водою. Триер невыносимо потяжелел, точно не воду цедил сквозь решета, а дробил камни. И грохот, грохот вокруг, кремневый скрежет и пыль. Юрий налегает на ручку машины всем телом, но она едва подается. Он готов молить о помощи, но никого вокруг — степь пустынна, скорее, безжизненна: голые каменистые увалы, бугры, сопки. «Откуда здесь взялась пшеница, что за наваждение?» И столбы телеграфные, видит, шагают не по-степному — не вдоль шляха, не вкопаны в землю, а как в тундре — разбросаны по извечному бездорожью, комлями поставлены в невысокие бревенчатые срубы-короба, плотно наполненные каменной засыпью. Забывая о Нине, о триере, о хлебе он покидает стан. Небо над ним пугающе низкое, точно крыша полевого навеса. Он торопится туда, за белоголовые холмы, где угадывается море. Море здесь страшное, совсем не похожее на то, которое дома. Там оно ясное, простое. Отпрянуло на три стороны — и видна вся его бесконечность. Берег низкий, пологий, ровный, отсвечивает белым песочком. А здешнее лежит несвободно, тесно. Открывается не вдруг. Извивается между лиловых гор бесчисленными рукавами, губами, петляет подобно гадюке в кремниевых теснинах. Вода густо-лиловая, бесконечно глубокая, мертвяще холодная. Скорее, скорее туда, где пугающей темнотой навалилось небо на заснеженные синим снегом горбы сопок; скорее туда, где в отблескивающую черноту губы впаяны графитно-серые тела подводных лодок! Ноги заплетаются от усталости. И почему-то покалывает в правом колене. Какая-то жилка дергается под коленной чашечкой — ступать больно. Вывихнул, случилось, или растянул связку. Долго ли! Неосторожно ступил на неверную почву, усеянную мелким галечным сеевом — и хромай теперь всю дорогу. Далеко ли еще?.. За грядой открывается новая гряда. Небеса отодвигаются и отодвигаются. Кажется, шагать придется бесконечно. Но если махнуть на все рукой, оставить всякие заботы, путь станет простым и нисколько не утомительным. Одышка, обжигающая гортань, куда-то исчезает, глаза, слезившиеся от ветра, видят ясно и далеко, ноги, казавшиеся только что дубовыми колодами, словно бы оделись в сапоги-скороходы, шагают воистину семимильными шагами…