Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 95)

— И коробки на шлеях через плечо.

— Я ж кажу: проигрыватели!.. Не то что людя́м — собакам нема покою.

Он выбил на подворье синие шевиотовые брюки, натянул их, узковатые (слежались, что ли?), на себя, достал из сундука дорогие туфли с утиным носом итальянского покроя. Жинка не так давно — да к прошлогоднему маю — купила в городе. Раза два-три всего только и надевал. Еще, помнит Лука, добрая выручка тогда была на бердянском базаре: и картошку жинка возила, и соленые помидоры, и сушку. Оно ж весна, хочется чего-то такого, не пресного. А тут, вот они, кислые помидорчики — аж шипят в рассоле. Ох и хватали люди! А насупротив базару универмаг. Прошел слух, товару подкинули. Подалась жинка с бабами и достала чоловику обновку. Правда, в такой обужке по Новоспасовке особо не разгуляешься, здесь больше чоботы подходят, но на всякий особый момент — пускай лежат. Вот и наступил их час.

Достал Лука свою любимую рубаху — кремовую косоворотку. Гарусным пояском подпоясался так, чтобы китицы на правом боку висели. Пустой глаз прикрыл повязкой черного бархата. Голову покрыл серым полотняным картузом. Словом, как на торжественное собрание принарядился.

Время года раннее: еще бы снег валенками вминать, в крайнем случае жижу чоботами месить, а оно — теплынь, чистое тебе лето. Правда, ветерок с моря потягивает резкий, по плечам прохаживается знобко. Но беда не велика — накинул фуфайку на плечи и шагай смело на любой край слободы.

— Охриму Тарасовичу доброго здоровьичка!

Еще издали приветствует Терновой старшего Балябу, который в полушубке и в валенках стоит по ту сторону забора, держась обеими руками за штакетины.

— Спасибо, Лука. И ты не хворай. Заходь до двору.

— Хто его знает, — притворно замялся Терновой, делая вид, будто куда-то торопится и заходить к Балябам не вкладывается в его расчеты. — Вроде некогда.

— Э, некогда будет и умереть, если так швидко бегать.

— Заботы гоняют.

— Заходь!

— Чи все у вас добре в дому? Чи никто не занедужил?

— Бог милует!

— Славно, славно… А як поживает Антон Охримович? Параскева Герасимовна?

— Весна, Лука. Рази ж ты не знаешь, что в такой час зевать не приходится? Летают, як мухи, туда-сюда: с поля до конторы, из конторы на ферму, с фермы в мастерские — круговорот, иначе говоря. Антон же теперь, шутка ли, всей колхозной техникой заведует, на должности инженера сидит, — не без гордости заметил Охрим Тарасович. — Одних тракторов считать — не перечесть, а сеялки-веялки, триеры-лущильники, комбайны-плуги. Всему глаз надобен, хозяйский присмотр.

— Правда ваша, надо, чтоб голова была на плечах.

— Иначе нельзя!.. — подхватил тонковатым старческим голосом Баляба. — И Пане не сахар. Ферма на руках. А ну-ка, повертись, заведующая! И туда беги, и сюда скачи. Видел, яку машину поставили? Сырую траву скосил, суешь в бункер: она сама сушит, сама сечет, сама мелет. Подставляй мешки, получай зеленую муку! Не чудеса ли?

— Техника, ничего не скажешь… У нас в огородной бригаде тоже прибавилось механизмов.

Баляба перебил собеседника:

— Сажаете что-нибудь, чи рано?

— Топко… Пока все сидит в теплицах.

— У вас там, возле речки, — рай. А тут земля сухая, як порох. Пробовал до сырого докопаться — ни боже мой!

Лука слушает Охрима Тарасовича, а сам думает: «Вот незадача. Ни Антона, ни Пани. С кем о деле побалакать?» В руке почувствовал тяжесть литровой баночки, в которую жинка белых моченых слив наложила. Баночка завернута в газету, помещена в авоську. Гостинец, одним словом. Но вот кому его передать — загадка. Не станешь же старика ни с того ни с сего одаривать белыми сливами. К тому же заявлено, что спешишь, и сливы, каждому должно быть понятно, иному лицу предназначены. Носись теперь с ними! Говорил жинке: не надо. Куда там, пристала: возьми да возьми, без гостинца в гости не ходят.

Банка тяжелит руку.

Еще издали Терновой увидел Володьку Балябу, шагающего медлительной развалочкой. Картузик сидит на правом ухе, левая рука с портфелем перекинута через правое плечо. Всем своим видом говорит: свобода слаще всего!

Терновой обрадовался появлению Володьки. Кивнул в его сторону, сообщая Охриму Тарасовичу:

— Унучек на подходе!

— Туды к бесу! Я тебя и не ожидал. Чего так рано?

— Англичанка захворала, — небрежно бросил Володька, продавливаясь боком в калитку.

— Скажи ты!.. — восхищенно поднял свободную бровь (вторая передавлена повязкой) Лука Терновой. — Такие недокурки уже по-английскому балакают.

— Еще як балакают, — подхватил старый Баляба. — А задачки такие решают, что ни мать, которая десятилетку прошла, ни отец, который где токо не учился: и в школе, и на службе, и на курсах сколько раз побывал — ни в какую одолеть не могут. Глядят в тетрадку да очами лупают, а шо к чему — не понимают. Наука сильно шагнула! — многозначительно заключил Охрим Тарасович. — А они, чертенята, — поглядел на Володьку, — бачь, яки головасты — усе схватывают.

— У якому ж ты классе? — поинтересовался Лука Терновой.

— Пятый кончаю, — уже из-за забора нехотя ответил Володька.

— Молодчина… Ось подойди сюда! — Терновой вынул из авоськи литровую банку со сливами, освободил ее от газетки, перевесив руку через забор, подал банку хлопцу. — От це тебе гостинчик за успехи! Бери, бери… Белые сливы, моченые. Дуже смачные.

— Подойди, — подтолкнул дед внука, — чего упираешься, як бычок?

Когда Володька скрылся с банкой слив за дверью хаты, Лука, улыбнувшись, заметил:

— Валашковатый парнишка.

— Га? — недослышал Баляба.

— Увалень, говорю.

— Золота дытина… А сердцем жалостливый, не дай бог. Вылитая Паня.

— Юрко, кажись, побойчее…

— О, тот — герой. Североморец! На атомных лодках, пишет, скрозь бывает.

— Пишет? — с особой заинтересованностью переспросил Лука, наваливаясь грудью на заборчик.

— А як же! И про то, и про другое. Холода, каже, лютые. Снегу — завалы. А пшеница не растет. Север — тут спорить нечего. Крепость, говорит, ихняя стоит на самом берегу. Снежногорском называется. За ним дальше — уже ничего нема, пустая вода.

— Одна вода?

— Ага!.. Примерно, як у Новой Петровке. Це ж тоже крепость была когда-то казацкая. Рубеж. Дальше — одно море. Так и там… — Охрим Тарасович сокрушенно покачал головой. — Край земли. Это ж токо сказать! А ну-ка, послужи долгую службу — без зубов останешься. Хотя, пишет, усё есть, усё привозят. Посылок, мол, никаких не посылайте, фруктами снабжены, заявляет, вплоть до бананов.

— Забота!.. — протянул Терновой. — Правда ваша, служба у них тяжелая, но зато обеспечены, я вам скажу, як космонавты.

— Отборный народ…

— Домой скоро?

— Хо-хо!.. — протянул невесело Охрим Тарасович. — Что ты! Еще в отпуске не был, а ты его под демобилизацию подводишь. Следующим летом только на побывку ожидаем.

— Жениться там не собирается? — пошутил настороженно Терновой.

— Хлопец видный. Такому не трудно будет и одружиться.

— Ленты-позументы… — невесело поддержал собеседник.

— Само собой! По всей форме… — Вдруг, погасив оживление, Баляба сказал серьезно, ловя беспокойно бегающий серо-зеленый глаз Тернового: — О чем не слыхать, про то не знаем. Видно, нет.

— Да мне что? — начал оправдываться Лука. — Я только так, пытаю.

— Не пишет, — еще раз уточнил Баляба.

Поздно вечером, когда Антон явился домой и, сбросив с себя пыльную пропотевшую рубаху, умылся до пояса, надел чистую сорочку, сел к столу, заставленному обильной Паниной стряпней, Охрим Тарасович заметил:

— Шо, весна жару нагнала, некогда и поисты?

Антон отломил от паляницы увесистый шматок хлеба, откусил запеченную корочку, стал жевать с таким старанием, что резко выступали на скулах рубчики желваков.

— Нагонит. Особенно с нашими полеводами.

— А шо таке?

— Садовые головы!.. Виноградарство, помнишь, еще когда выделили в специальное отделение. Отвели за дальние ставки. Там и площади нарезали.

— Ну-ну?

— Старые плантации корчевать надо было, новые закладывать, так?