Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 96)

— Первое дело!

— И все удобнее робить с осени, когда и техника свободней, и руки не так заняты. Да и для лозы куда полезней.

— Малому известно.

— Не послушались… Теперь готовь им плантации! А у меня зерновые плачут. Баштаны на очереди. Свекла ждет, понимаешь, свекла!..

— Без кормовых нельзя…

— Что же я, разорву трактора на части и всех наделю: тебе половину и тебе трошки?

— То дело поганое! — знающе заключил старший Баляба.

— Чи возьми кукурузу. Зачем ее разбрасывать по всем углам? Там клин, там латка, там полоска… У вас карты посевных площадей, восемнадцать тысяч гектаров, так?

— Кажись, восемнадцать…

— Распланируйте их таким манером, чтобы я технику не гонял, не гробил на далеких перегонах. И чтоб не терял часу на дорогу.

— А они шо?

— Они утворили то, что один клин под совхозом — бывшую коммуну Ильича помнишь? — другой черт-те где, за Ольгином, третий под Николаевкой.

— А Кравец что?

— Кравец давит на меня: сожми технику в кулак, не разбрасывайся! Правильно указываешь, говорю, токо ты сперва зажми в кулак своих ученых агрономов. А то эти стратеги без колес нас оставят.

Паня, подсаживаясь к столу, успокаивающе улыбнулась.

— Довольно вам воевать, охолоньте чуточку. — Покосилась на Антона. — Опять за день крошки в рот не взял?

Антон смущенно повел плечами:

— Не довелось.

— Как малое дитя, — укорила. — Что ж, за тобой гоняться по степу с куском хлеба?

— Оставь.

— Оставила бы, да глядеть на тебя уже тошно: высох, как палка… А ты что насупился, ешь! — пристрожила Володьку.

Охрим Тарасович, поглаживая снизу усы, заметил с ухмылкой:

— Слив, видать, наелся, вот и неохота вечерять.

— Яких слив? — удивилась Паня.

— Белых. Як сахар. Правда, Валашок?

— Кислые…

— Шо за сливы? Откуда? — равнодушно жуя, спросил Антон.

— Приходил Лука Терновой, — начал пояснять старший Баляба.

— Вон что, понятно… — оживленно протянул Антон, вроде чему-то обрадовавшись.

— Чего он приходил? — Паня поглядывала то на свекра, то на мужа. — Яка докука его сюда приводила? — Ей было странно, что их посетил именно он, Лука, который всегда сторонился Балябиного рода.

Антону сделалось смешно.

— Навдогад буряков, чтоб дали капусты. Знаешь такую присказку?

— Поясни.

— Намекал.

— Про что?

— Наш Юрко дружил с его Ниной до службы. Лука, видать, беспокоится, чтобы дружба не лопнула.

— Породниться желает, одним словом, — бахнул напрямик догадливый и с годами все более словоохотливый Охрим Тарасович. — И слив белых принес, чтоб засмачить дело.

— Як же так: ни с того ни с сего?.. — даже растерялась Паня.

— А мы с тобой як? — с усмешкой покосился на нее Антон.

В постели она нашептывала на ухо мужу:

— Просто не знаю: рази ж ему можно сейчас думать про женитьбу? Еще служить ой-ой сколько. Да и определиться после службы не мешает. — У нее ворохнулось в сердце что-то вроде ревности: снова хотят похитить сына. То служба взяла, теперь чужие люди на него зарятся. Она толкнула мужа в бок, злясь на его безмятежное посапывание. — Антон!

— Га!

— Ну чего ты молчишь камнем?

— Спи, заботушко, тут мы с тобой ничего путного не придумаем. Дети решат без нас.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Темный колпак неба, опершийся на резко очерченные овалы сопок, теснота кораблей и людей создают впечатление, будто все происходит в закрытом помещении. Дневной свет продолговатых фонарей искажает привычные тона: снег выглядит синим, черные шинели — густо-лиловыми, темные покатые корпуса подводных судов — матово-белыми.

Строй поднимается на гору, поворачивает влево, мимо штаба, проходит к казармам. И там по двое, часть за частью, втягивается в помещение. На втором этаже, в жилом кубрике, который после кубрика плавучей казармы кажется высоким, просторным залом, экипаж сбрасывает с себя шинели и шапки, проходит в комнату боевой славы. Людей, до этого шумных и возбужденных, толкавшихся и солоно шутивших, охватывает торжественный холодок.

Комната увешана щитами, уставлена стендами. Здесь знамена лучших кораблей флота, отличившихся еще в Великую Отечественную войну. Штурвалы, рынды, секстаны… Кители, шинели, бескозырки, бушлаты… Ордена, медали, грамоты… Пистолеты, кортики, автоматы.

Юрий взял Курчавина за рукав, притянул к себе, показал на истлевший листок бумаги, положенный под стекло:

— Читай.

На листе расплывшимися крупными буквами было написано:

«Дорогая Катерина! Посылаю тебе письмо не в первый раз, но ответа не получаю. Может, хоть эта весточка дойдет до тебя, а возможно, и она тебя не застанет…»

Юрий знал судьбу старшины Федора Щербакова, читал о его подвиге в газете. Высадился старшина на резиновой шлюпке в тылу, а пришел в заданное место на подлодке с Рыбачьего. Лодка ждала его трое суток — так условились. И ушла. А он в этот час лежал со сломанной ногой: сорвался с обрыва. Патруль, который прочесывал побережье, взял его в плен, поскольку отбиться ему было нечем: все патроны в автомате кончились. Удалось бежать. Партизанил на Псковщине, по лесам. На Большую землю попал после ранения в грудь, рана была тяжелой. Лежал в госпитале в городе Кимры, что на Волге. По выздоровлении был отправлен в пехотную часть. Прошел много земель, стал командиром взвода автоматчиков. Письмо свое последнее закончил так:

«До Берлина совсем недалеко, простым глазом видать, потому как дымит чадно и по ночам полохтит заревом. Обнимай и целуй детишек, а вкупе и родных, кто живой остался. Твой супруг Федор Щербаков».

И карточка приложена к письму: малая фотография давних довоенных времен. Края обтрепаны. На пожелтевшем фоне тускло очерчено широкоскулое лицо, голова стрижена под нулевку. Гюйс и суконка топорщатся. Видимо, мало ношены. Глаза напряженные, старательно глядящие в объектив.

Юрий подумал: «Снимался салажонком. Может, еще будучи во флотском экипаже, а возможно, и в Учебном отряде. На лодку приходят уже не такими». Ниже фотографии подклеена узкая бумажная полоска, на которой машинописными литерами выбито: «Погиб при штурме Берлина». Юрию стало не по себе. Показалось, кожу на голове свела морозная судорога. Коротко отросшие волосы встопорщились. Он невольно потянулся к ним рукой.

Когда все уселись, когда утихла стукотня столов и стульев, поднялся заместитель командира лодки по политчасти капитан третьего ранга Находкин. Это он предложил перед каждым дальним походом проводить беседу с экипажем в комнате боевой славы и назвал эту беседу духовной зарядкой. Собственно, в некоторых иных базах это делается давно. А вот здесь, в Снежногорске, он начал первым.

Командир лодки Кедрачев-Митрофанов гордился своим замом, называя его в шутку: «Моя находка».

Григорий Арсентьевич Находкин — из Челябинска, или, как он говорит, из Челябы. Худой, низенького роста. И в фигуре, и в походке замечается нечто суетное. Смуглый лицом, волосы антрацитово-темного отлива, глаза карие, навыкате, и усы по-восточному узкие. Григорий Находкин любит выставляться:

— Мы, коренные уральцы, потомственные литейщики. Огонь и металл — наши боги. Им поклоняемся, ими живы.

Подергивая планочкой усов, станет уверять вас в том, что народный умелец восемнадцатого века, мастеровой Ефим Никонов, тоже уралец, земляк, стало быть. Он, Ефимка Никонов, построил первую в мире подводную лодку, нарекши ее удивительно точно и на редкость поэтично: «Потаенное судно». Сам царь Петр Первый был весьма заинтересован изобретением и лично присутствовал при его испытании.

То, что Никонов построил «потаенное судно», истинная правда. То, что чуткий на всякие новшества царь Петр детально знакомился с судном, тоже не выдумка. Об этом Юрий не раз толковал с лейтенантом Козодоевым. А вот относительно землячества Находкина с Ефимом Никоновым — тут следует еще проверить. Хотя, собственно, что такого? Хорошо ведь, когда человек гордится своим родом, своим краем. Пусть землячествует!

Григорий Арсентьевич ездил во флотский музей с магнитофоном, переписал на ленту речи героев-североморцев Лунина, Гаджиева, Колышкина. Перед запуском магнитофона он вмиг преображается. Стягивая на переносице, густые брови, хмурится, опускает глаза и начинает священнодействовать. Привычно отщелкивает запоры, открывает крышку, нажимает на белый клавиш. Торжественность Находкина, точно гипноз, передается матросам. Подавшись слегка вперед, они застывают немо, боясь пропустить что-либо из записанного. Пленка сухо шипит на пустых местах. И вот — голос. Простые, обыкновенные слова о долге, о боевой работе, о повседневной службе воспринимаются как заповедь. Время придало словам значительность. Кроме того, важно, кто говорит. Если бы Толоконников, допустим, Козодоев, ну, скажем, Находкин или даже сам Кедрач говорили, — одно дело. А то ведь Лунин, Иван Лунин, тот самый, который торпедировал «Тирпица»! Немецкий линкор «Тирпиц» наводил панику на многих. Было дело, эскорт английских военных кораблей бросил на произвол судьбы целый караван судов, шедших с грузом в наш северный порт, бросил потому, что не выдержал атак немецких подводных лодок, самолетов. А тут еще и сообщение: «Тирпиц»! Лунин вышел против линкора и, как говорят матросы, врезал. Вот и ловят теперь все каждое его слово, сиплый вздох, покашливание. Сбивчивость и нескладность речи, незаданность делают ее естественной и достоверной. Никакое назидание сравниться с ней не может.