Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 98)

— Гриш, не будь святее папы римского.

Долго Находкин ходил обиженным.

Но где же он сейчас? Видно, в носовом, у торпедистов. Не иначе Балябу поучает.

Курносый Петька, чапаевский ординарец, закинул винтовку за плечо, поправил ремень, затянутый поверх старого кителя, оглянулся назад. И что-то щемяще-горячее обдало его сердце, стиснуло его больно, затруднило дыхание. Он глядит на нее затуманенными тоской, любовью и обидой глазами. Едва заметная прощающая усмешка горькой тенью проскользнула по лицу. И эта шапка-ушанка с ленточкой наискосок, и задравшийся клапан накладного кармана кителя словно бы говорят о прощении, о тоске расставания. Над темной стеной дальнего леса — заря, как желанная надежда на скорое и благополучное возвращение. «А вдруг?..» — бьет по сердцу сомнение. И рука Анки-пулеметчицы (Анка так похожа на Нину!..) сама всплывает в воздухе, покачивается над головой с сожалением и раскаянием. И музыка, музыка. Она возникает откуда-то изнутри, охватывает пространство, окутывает, овевает, забирается в душу, стонет, стонет, непостоянная, изменчивая, — то теплом ополоснет, то холодом. И хочется крикнуть: куда же ты, зачем уходишь, оставляя ее в жестоком неведении? Вернись, Петька, вернись!.. Но правда вся в том и состоит, что он уходит, он должен идти.

Сам не замечаешь, как отцовская привычка, вошедшая в тебя с рождения, берет твои ширококостные руки, складывает вместе: ладонь к ладони, сует между колен, зажимает коленями, словно тисками. Тревожно тебе, невероятный холод продирает спину, хотя и сидишь в плотной массе разогретых матросских тел, дышишь горячим воздухом отсека. Сзади, буквально за твоим затылком, стрекочет полевым кузнечиком-цвиркуном узкопленочный киноаппарат. Он кидает конус голубого света на экран, повешенный между торпедными аппаратами, творит на экране чудо вымысла, которое достовернее самой жизни. Конус света выхватывает напряженные матросские затылки, временами вскользь задевает корпуса торпед, расположенных поблизости. Торпеды вспыхивают синим блескучим всполохом, сдается, вскидываются от неожиданности, словно играющая у поверхности рыба. И то, что творится на белом полотне экрана, и то, что высвечивается рядом, являют собой единую картину. Казалось бы, очевидная несовместимость, а поди ж ты, какая связь, какое нерасторжимое единство. И нет тебе дела до того, что над головой стонут гигантские толщи черной тяжелой воды. Нет дела до того, что тебя подстерегают каменные ловушки и плавающие, словно гремучие мины, ледяные горы, подстерегают паковые льды — панцири полуночного моря. На белом квадрате полотна встали, как свет и тень, вечная правда и вечная несправедливость. И над ними — то убаюкивающая желанным покоем, то гремящая набатно — Лунная соната. Она заполняет собой весь мир; и над тобой, и в тебе звучит только сна, только она. В медленном ее течении, словно выстрел, словно удар судьбы — стук половой щетки, упавшей на вощеный, натертый до блеска паркет…

Будто бы вспугнутая резким перепадом состояния, рвется лента, вспыхивает безобразно желтый электрический свет. И тут же яркий взрыв негодования, какой можно услышать в таких случаях повсеместно: и в сельском клубе, и в столичном кинотеатре:

— Сапожник!..

Зачем было ему совать пальцы в рот, к чему было свистеть — Юрий не мог себе объяснить.

Находкин взвился над головами:

— Кто хулиганит?!

Немое посапывание в ответ да щелканье каких-то ручек, крышек, запоров аппарата.

— Погоди, Качурин! — кивок в сторону киномеханика. — Кто безобразит?

Юрий поднялся с пружинящей разножки.

— Я свистнул, товарищ капитан третьего ранга!

— Баляба?.. — в крайнем изумлении, будто не веря своим глазам и ушам, протянул Находкин.

— Так получилось… — понимая свою вину, тихо проговорил Юрий.

— «Так получилось»!.. Младенец! По головке бы тебя погладить, да боюсь, не достану — вон какой вымахал!

Разразился хохот, враз снявший нудное напряжение. Все завертели головами, кидая измеряющие взгляды то на замполита Находкина, то на рядового Балябу. Разница в их росте действительно заметная: старший едва ли дотянется до макушки младшего.

— Два наряда вне очереди! — Кивнул киномеханику: — Качурин, крути!

Будто снова пошли на погружение.

Зря малюют Кедрачева-Митрофанова спящим. Он спит и, что называется, курей видит. Глаза закрыты, но ох как они зрячи и беспокойны. Командир любит все время будоражить себя, держать в остром напряжении. Если встречаются какие-либо преграды и неожиданности, радуется им. Если же глубины чисты и спокойны и ничто кораблю не грозит, нет впереди никаких опасностей — он сам их выдумывает, сам создает трудности, заставляет свой мозг работать лихорадочно, искать из каждого трудного положения самый верный выход. День ли, ночь ли — все равно. В лодке свет только искусственный и никаких временных признаков нет. Только часы.

И еще есть причина, почему командир не хочет оставлять себя в покое, почему повсечасно будоражит, удерживая во взведенном состоянии: находясь в длительном походе, можно располнеть, ослабеть. Да-да, условия на подводном корабле таковы, что двигаться приходится мало. Теснота, скованность. Каждый в своем заведовании, при своем деле. По палубам не носятся, по трапам не летают, как на надводном судне. Это когда-то, в старое время, при парусном флоте, все на матросских мускулах держалось. Тогда и ели — будь здоров! Теперь же, особенно на потаенном судне, где нехватка пространства, где автоматика и электроника, — не тот разворот. И еще бывает командиру морока при длительном плавании: вдруг у некоторых пропадает аппетит, работоспособность понижается, реакция становится замедленной. Приходится давать вино, следить за тем, чтобы готовили на камбузе пищу разнообразнее — по возможностям, конечно. Лучше поменьше, но питательнее.

Подводник и в этом подобен космонавту. Разница между ними только в том, что ходят они на диаметрально противоположных орбитах: один на высоте, другой на глубине.

— Тревога!..

Стальной цилиндр лодки сплошь заполнен рассыпчатым властным гудом колоколов громкого боя. Они бьют по ушам — в ушах стоит густой звуковой туман. Даже не слышно голоса в динамике, который настойчиво повторяет слова о тревоге.

Юрий, еще лежа в коротковатой, не по его росту, койке, натянул на себя рабочие брюки, достал тельняшку. Командир отделения торпедистов, старшина второй статьи Калачев схватил его за шею, пытаясь вывалить из койки:

— На базар собираешься? Шапку в охапку, шмотки в зубы — и на пост!.. Всегда тянешься последним! — Эти слова он кидает уже в проходе, подталкивая неловкого Балябу в голую спину.

Юркнули в горловину перехода, застучали сапогами по железным листам перекрытия, натянули на себя тельняшки и робы уже на посту.

Юрий Баляба и Назар Пазуха стояли в нижней части отсека, у направляющих рельсов, по которым плавно ходит тележка с длинным телом торпеды, поблескивающей светло-маслянистой поверхностью. Торпеда стройна, красива. Юрий никак не может ею налюбоваться. Она кажется ему живой, в ней видится ему что-то от русалки…

В центральный отсек отовсюду поступают доклады о готовности. Кедрачев-Митрофанов надвинул низко на лоб черную пилотку с золотым крабом, пощипывая бакенбарды, делающие его похожим на офицера старого русского флота, неожиданно бросает:

— Пожар в торпедном!

«Пожар в торпедном!» — загудело по трансляции, и вся лодка потянулась нервами и возбужденным сознанием в отсек, к торпедистам, которые, должно быть, уже объяты жестоким пламенем. Там ведь торпеды, боеголовки, запалы, капсюли. Если сдетонируют… Чтобы спасти лодку, самое бы простое — дать команду: «Отсек затопить!»

Но как же люди?.. Надо спасать корабль иным, более трудным путем.

Командир группы торпедистов лейтенант Окунев приказал надеть защитные костюмы и маски. Потяжелевшие и неповоротливые, Баляба и Пазуха раскатали пожарный шланг. Юрий взял в руки брандспойт, словно автомат, направил в цель. Пазуха присоединил шланг, дал давление. Лицо Юрия разом покрылось потом, резина маски горячила скулы — хотелось сорвать с себя эту ненавистную тюрьму, вздохнуть во все легкие. А еще бы слаще — вылететь буйком на поверхность моря, лечь на спину, отдыхая. Пусть удерживает тебя на плаву оранжевый жилет, в который ты подкачал воздуху собственным ртом. Лежать бы полеживать на волне, смотреть на зависшую над головой Полярную звезду. Как все это заманчиво и недостижимо!..

Центральный пост приказывает:

— Включить систему орошения торпед!

Лодке необходимо всплыть на поверхность, открыть люки, чтобы дать свободный доступ воздуха, иначе боезапас может взорваться. Боцман перекладывает рули, акустики прослушивают горизонт. При подходе лодки к перископной глубине из отсека доложили:

— Пожар потушен!

Кедрачев-Митрофанов не обрадовался сообщению. Он понимал: это тренировочные занятия, пока еще не то, не настоящее. А что, если бы на самом деле?.. Как бы повели себя люди, как бы все сложилось?.. При горении боезапаса надо обязательно всплыть — а вдруг горизонт не чист? Что, обнаруживать себя? Открываться? А дальше? Идти в атаку в надводном положении? Нет, нужна перископная глубина. А удастся ли выстрелить торпеды при пожаре в отсеке?.. Он оглядел офицеров, перевел взгляд на мичмана, сидящего на рулях с таким видом, будто происходящее вокруг его совершенно не касается и единственная задача — твердо выдерживать курс. Командир молчаливо одобрил его поведение: курс прежде всего! Он поправил на себе синюю рабочую куртку, зачем-то застегнул верхние пуговицы. Все остальные командиры, находившиеся в центральном отсеке, — в таких же робах и пилотках, как и командир. Все похожи один на другого: погоны скрыты куртками. Посторонний человек не смог бы разобраться, кто здесь кто. Но на лодке посторонних не бывает. Здесь все свои, понимают друг друга со взгляда, со вздоха.