Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 92)
Кедрачев-Митрофанов расчесал густые, медного свечения вьющиеся волосы, задумчиво потер расческой переносицу, усеянную конопатинами, — они у него крупные, яркие, этакой невозможной россыпью запятнали все лицо вплоть до бакенбардов. Нос у него широковатый, с мясистой, мальчишеского задора загогулиной на конце. Рот — словно у Петрушки, большой. Улыбнется — уголки губ разъезжаются в полном смысле до ушей. Потому не любит улыбаться, держит лицо в строгости.
У Кедрачева-Митрофанова трое пацанов, о каждом из них говорят: вылитый Кедрач! Густые веснушки усеяли их лица, словно божьи коровки. Глаза у всех круглые, удивленные. Все трое — снежногорцы: здесь родились, бегали в детский сад, один за одним пошли в школу — погодки.
Вчера поздно вечером рассыльный по плавучей казарме пригласил командира лодки к телефону, звонила жена.
— Иваша, за что тебя?
— О чем ты?
— «Дед», сказывают, распекал…
— Откуда донеслось?
— Весь город знает.
— Ну, чертов телеграф!..
И в самом деле, существует на флоте весьма загадочное явление, именуемое женским телеграфом. Кедрачев вспомнил прошлогодний случай. Его вызвали в штаб флота. Командующий собственноручно передал пакет, опечатанный пятью сургучными печатями, приказал:
— Выход назначен на шесть ноль-ноль. В заданной точке вскроете пакет. В нем все о дальнейшем плавании, день и час возвращения.
Когда лодка после многосуточного похода швартовалась у пирса, возле проходной уже гудела густая толпа: жены офицеров и мичманов пришли встречать своих законных супругов, они знали час и место возвращения. Можно было поразиться: откуда такие точные сведения? Кто им мог передать, ведь пакет был вскрыт в далеком квадрате? Совершенно загадочный телеграф!
Командир лодки домой не ездил, ночевал на ПКЗ. Утром, после поднятия флага, проворачивания механизмов, проверки оружия и других дел, раздалась команда:
— Начать работы и занятия по расписанию!
Кедрачев-Митрофанов легко сбежал по сходням на пирс, где строем по четыре застыл экипаж атомохода.
— Смирно! Равнение на середину!.. — Дежурный офицер подбежал к командиру, взял под козырек. — Личный состав построен!
После приветствия была подана команда «Вольно». Кедрачев-Митрофанов подозвал командиров боевых частей к себе. Приказал лейтенантам Толоконникову и Козодоеву вести личный состав на тренировки. Сам же с остальными офицерами отправился в учебные классы.
— Погружаться на глубину пятьдесят метров с дифферентом на нос!
— Есть погружаться на глубину…
Всех слегка качнуло.
Кедрачев-Митрофанов подавал команды. Офицеры находились в центральном отсеке, сидели на металлических вертящихся стульчиках, обтянутых кожей. Стульчики намертво прикреплены к палубе, поэтому сидящие на них люди держатся за рукоятки маховиков и других устройств, не ездят по скользкой, резко кренящейся, уходящей из-под ног палубе. Они проворно вращают маховики, наперебой докладывая командиру лодки о выполнении задачи, об устранении той или иной неполадки в собственном заведовании.
Капитан второго ранга Кедрачев-Митрофанов стоит у переборки, взявшись с некоторой небрежностью за белометаллический поручень, слегка расставив ноги для удобства. Он высок, строен, ладен. И, понимая это, слегка любуется собой. Но вид соблюдает строгий.
— Лодка держит глубину с дифферентом десять градусов на корму, — спокойно произнес Кедрачев-Митрофанов. Повысив голос, командует: — Вахтенный офицер, удифферентовать подводную лодку!
— Есть удифферентовать!
Тела офицеров сжимаются в тугой комок мускулов и нервов: сказывается психологическое напряжение. Мысль работает лихорадочно быстро, натренированные руки и механическая память вершат необходимое дело. Корабль, словно живой организм, откликается каждой клеточкой. Включаются помпы, создается перепад давления в магистралях, перекачивается вода из кормовой дифферентной цистерны в носовую. Вахтенный офицер напряженно следит за положением рулей.
— Боцман, горизонтальные рули в плоскость рамы!
— Есть горизонтальные… — Команда повторяется полностью. Сидящий на рулях боцман то и дело докладывает: — Дифферент пять градусов на корму… Три градуса… Два…
— Стоп перегонять!
Перекачивание воды из кормы в нос прекращается. Командир был доволен действиями вахтенного офицера. Дал новую вводную.
С силой качнуло вперед и вправо. У некоторых сидящих поползли ноги по палубе, ища упора. Кедрачев-Митрофанов и незанятые, свободно стоящие офицеры повисли на поручнях обеими руками. Командир лодки, словно утоляя душевную жажду, усложнял и усложнял задачи. Ревниво следя за стрелками секундомера, повторял команды, добиваясь их быстрейшего исполнения. И каждый раз при четком и безукоризненно чистом выравнивании, при выходе корабля из критического положения он, словно мстя кому-то, удовлетворенно приговаривал:
— Вот тебе!.. На тебе!.. Так тебе!..
Понятно, приговаривал не во всеуслышание, а про себя. И все по одному и тому же адресу: перед ним неизменно стоял «дед» — Виктор Устинович Алышев, «дед», которому нет и пятидесяти, седой, даже белый, с густым, жестким ежиком на голове, со щеточкой усов под носом, которые именуются американскими. Командира соединения кличут «дедом» оттого, что он едва ли не самый старый на атомном флоте — молодом флоте во всех отношениях: молодом и по технике, и по вооружению, и главное — людьми. Старикам здесь делать нечего. Заодно заметим, что образование здесь необходимо, как минимум, среднее. И еще добавим: корабли строятся с каждым поколением вместимее, просторнее, автоматика, электроника, кибернетика — сложные замысловатые штуковины — заменяют человека. Грустно, что народу требуется все меньше и меньше, но что поделаешь — век такой. Возможно, наступит час, когда атомными подводными кораблями человек научится управлять, как спутниками, с берега, на огромных расстояниях. Видятся просторные залы с пультами. Командиры лодок с экипажами юных офицеров, сидящих у пультов в тренировочных костюмах, проводят каждый свою лодку в заданных широтах…
Возможно, так будет. Но пока надо присутствовать на корабле лично, бывать с ним и подо льдами, и в тропических водах, дышать его пресным воздухом, не видя солнца, голубизны неба, синевы моря, уставая от замкнутости его стального цилиндра, испытывая на себе все его магнитно-силовые линии, кормясь его хлебом, что в целлофановых пакетах, воблой, запечатанной в высокие жестяные банки… Столько неудобств, столько невзгод! Но почему же все-таки стремится человек на подводный корабль, почему старается пройти неимоверной строгости отбор, только бы зачислили в подплав? Предложи Кедрачеву-Митрофанову и его составу светлый дворец с приборами вместо лодки — вряд ли согласится на такую замену.
Каждому времени — своя романтика.
Подана команда к всплытию. Было похоже, что всемогущий атлант, нянча лодку на ладонях, выносит ее на поверхность. Даже в висках, показалось, потрескивает от перепада давления.
Учение окончено. Офицеры медленно, устало покидали макет центрального отсека лодки, ступая на неподвижную палубу — пол учебного помещения. Кедрачев-Митрофанов кивнул оператору, сидящему в отдалении за перегородкой:
— На сегодня довольно.
— Добро! — ответил оператор, отключая питание.
Небольшого роста, крупноголовый, Максим Козодоев смотрит всегда исподлобья, набычась. Кажется, будто тонкая его шея устает держать крупную голову, потому гнется, клоня ее чуть набок и вперед. Лицо у Козодоева бледное, худощавое, лоб — высокий. Не лоб, а просто-таки чело. Кожа на челе натянута до глянцевого блеска — ни морщинки. Только у самого переносья вертикально встает глубокая канавка.
В детстве Максим не думал о море, его влекла авиация. В городском Дворце пионеров он мастерил модели летающих аппаратов, участвовал в соревнованиях, завоевывая хотя и не первые, но всегда почетные места.
Рано остался без отца, вернее, он его совсем не знал — отец ушел на службу еще до рождения Максима. Затем — война. И ни одного письма с тех пор, никаких известий. Мать работала на заводе, Максимка бегал в школу. Часто оставался без присмотра, без ухода. Жили не шибко, чаще всего сидели на картошке да на брюкве. И поселилась в лице Максимки какая-то вялость, которая со стороны могла показаться даже болезненностью. Но болеть он ничем таким, кроме кори, не болел. Правда, по зимам хлюпал носом, кашлял беспрестанно, временами трубно бухикал, пугая по ночам мать. Но приходила веселая ростепель, землю обдувало сухим горячим ветром, и от Максимкиных недугов не оставалось и следа.
По окончании десятого класса его вызвали в военкомат, предложили ехать в военное училище. Он выбрал морское инженерное. На лодку пришел в звании лейтенанта. Командиром группы управления реактором его назначили недавно. И совсем не за то, что в нем нашли особую военную лихость или заметное рвение к службе, нет. Он был просто въедливым в работе, настырным: без шума, без показной суеты докопается до сути, дойдет до всего, сделает дело и снова молчит. Словоохотливым бывал с одним только Юркой Балябой. Почему-то он его любил называть — Егорий. Так прабабушка Оляна когда-то называла Юрия. Сует Балябе книги о знаменательных случаях в науке, рассказывает об устройстве своего заведования — реактора. А то, бывало, посадит за столик в своей каюте и начинает разыгрывать с Юрием сцену, будто сидят они у приборов дистанционного управления и он подает Юрию команды. Юрий, высокий, костистый, чувствует себя в Козодоевом царстве неповоротливым, неловким. Теряется, докладывая о своих действиях невпопад. Бледное лицо Козодоева оживляется, высокий лоб розовеет, глянцево посвечивает натянутой кожей.