Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 91)

— Во служба! — усмехнулся Юрий.

Владлен охотно поддержал:

— Загорает старатель! — «Старатель» — излюбленное словцо Владлена Курчавина.

Мичманы, словно по уговору, выбежали на широкое бетонированное шоссе, простирающееся перед Домом офицеров, став на заученные расстояния друг от друга, выбросили левую руку в сторону:

— Экипаж «четверки»!..

— «Двадцать пятая»!..

— ПКЗ первого соединения!..

— Становись!

Густо сыпанули с крыльца на белые плиты проезжей части черные шинели. Минутная суматоха. И вот из хаоса и неразберихи мечущихся людей образованы геометрически четкие линии квадратов и прямоугольников. После перебивающих друг друга мичманских голосов послышались четко выделяющиеся в тишине постреливания на ветру кумачовых полотнищ на фронтоне Дома офицеров. Затем по невидимому знаку тронулись один за одним крытые брезентом трехосные «ЗИЛы», стоявшие у отвесной стены сопки.

— По машинам!

У вытянувшихся цепочкой грузовиков суетливо сломанные шеренги. По ступенькам короткого железного трапа, повисающего на заднем борту, проворно взлетают над бортом черные фигуры.

Юрий сидит на последней скамье последней машины. Он наблюдает за тем, как уменьшается, скрывается за выступом горы крохотная фигурка часового у обелиска, как сгущается над часовым морозный туман, поглощая его окончательно. Березки и кустарники, убегающие по сторонам, по мере отдаления от машины сходятся между собой все ближе, теснее. Сопки тоже сходятся, они наступают на заметно уменьшающийся Снежногорск, закрывают его своими каменными ладонями.

На развилке дорог, ведущих в ближнюю и дальнюю гавани, раскинуты штаб, казармы, мастерские, гаражи. Здания окрашены в желтые тона. Этот яркий цвет создает иллюзию тепла и уюта, которых здесь весьма недостает. Отсюда, с возвышенного места, по левую руку видна бухта. Сейчас — отлив. Он заметен не только по выступающим из воды темным от водорослей валунам. Опытный глаз угадывает его, взглянув на низко просевший плавающий пирс. Человек дальнозоркий сумеет разглядеть на противоположной от пристани отвесной скале деления с цифрами, обозначающими степень убытия.

Широкая проезжая часть, врытые в каменную гору склады и хранилища, добротные, в несколько этажей, постройки.

Вахтенный открыл тяжелые железные ворота, пропустил машины, недовольно бурча. Когда машины остановились и матросы высыпали на асфальт набережной, Юрий позвал Курчавина:

— Владька, держись борт о борт!

— Добро, старатель! Прилипчивый ты, вижу.

Юрий и в самом деле почему-то привязался к Курчавому (так он его называет) да еще к Назару Пазухе, который сегодня не ездил в город, потому что стоял на пирсе, у трапа, ведущего на лодку, — нес службу. Юрий мысленно представил себе худое Назарово лицо, которое еще больше худеет от напускной строгости. Друг ты ему или не друг, но Назар требовательность покажет. Обязательно спросит перед тем, как пустить на корабль:

— Помылся? — и, окинув тебя придирчивым глазом, перепроверит: — А спички оставил на пропускном?

Дело в том, что на лодку иначе и не попадешь, как только после пропускного пункта. Сперва ты должен подняться на второй этаж вон того здания, куда все поднимаются, и помыться в душе. После душа, в раздевалке, открой свой шкафчик и надевай не ту форму, в которой ездил в город, а специальную, для лодки предназначенную: куртка из темно-синего плотного материала и брюки. На нагрудном кармане куртки белилами напечатан номер твоей боевой части, поста и смены. На носах запасных сапог намалеван теми же белилами малый угольник — метка, чтобы не перепутать, в какой обуви надобно посуху ходить, в какой стучать по палубам атомной лодки. Приладив на голову пилотку, торопись на пропускной пост, где тебя проверят на облучение. При выходе из лодки все повторяется.

Назар Пазуха — служака. Он тебя обязательно переспросит. А Владька — нет, не придирается, когда стоит у трапа. Да и зачем эта строгость? Еще не было случая, чтобы кто на лодке хоть сколько-нибудь облучился. И не будет: реактор защищен надежно — какое тут облучение!

В самом деле, реактор упрятан, что называется, за семью печатями, запросто туда не попасть. Да и не враг же ты сам себе, что будешь к нему соваться.

На первых порах, проходя коридором мимо реакторного устройства, Юрий подбирался весь, холодея телом, даже кожу стягивало на затылке. Ему казалось, что все лучи, какие там есть, просвечивают его насквозь, разрушают ткани и кровь — потому-то он и холодел. Позже посмеивался над своей наивностью, называя себя «новоспасовским боягузом». Робость сменилась любопытством. Его все чаще тянуло заглянуть в специальный иллюминатор и через толстое защитное стекло посмотреть на внешнее верхнее устройство системы. Он замечал разветвления не то труб, не то шлангов, не то кабелей, напоминающих щупальца спрута. Его поражала стерильная чистота, царившая там, внутри.

Однажды он побывал в отсеке, откуда управляют реактором. Посторонним там делать нечего, но он попросился, и его впустили.

Сидя на вращающихся креслах, обтянутых искусственной кожей, офицеры проворачивали переключатели, нажимали кнопки на покатом, вставшем полукругом во все помещение столе и на вертикально поднимающемся над столом щите. Дрожали стрелки приборов, мигали горизонтальные линии, проползали белые червячки непонятных изображений. Временами точила зависть: «Вот бы где сидеть, дураку, а не возиться с торпедами!» Но зависть была недолговременной. Как только заходил в свое заведование, как только начинал работать с самонаводящимися торпедами, забывал про реакторщиков.

Но атомное устройство занимало его всерьез. Он поражался тому, что связка тепловыделяющих элементов, короче ТВЭЛов, подобно волшебным палочкам, способна водить корабль так неограниченно далеко, с такой скоростью и такое длительное время. Дизельные лодки рядом с атомными выглядят доисторическими, малыми, медленно ползающими существами. Само собой ушло опасение быть облученным, потому что знал: если наметится какое-нибудь отклонение, сработает система защиты.

Так всегда: робость нападает от незнания, а осмотришься, освоишься, поймешь — приходит спокойная уверенность. Каждый день он что-то открывал для себя, что-то познавал. Он менялся, становился другим, хотя и не замечал в себе никаких перемен. Вот если бы существовало такое электронное устройство, фиксирующее психологические изменения, наподобие аппарата, которым проверяют тебя при выходе из лодки, оно бы дало показания.

Юрий Баляба и Владлен Курчавин подошли к трапу, поеживаясь.

— Салют Пазухе! — козырнул Владлен.

— Проходь швыдче, не заважай другим!

— Суров старатель!

— А ты думав!..

Юрий тронул Назара Пазуху за плечо.

— Как житуха?

Назар помягчел.

— Чи ты не знаешь, як у Христа… Шо нам, абы не сквозило! — Он потрогал нарукавный знак «рцы», поправил кинжал штыка, висящий у пояса, в кожаном наштычнике. — Приезжал «дед» на своей «Волге», закрылись в каюте с Кедрачом. Разговорчик, видать, был — я тебе дам! — Назар принялся строить домыслы, зачем наведывался на лодку «дед» — командир соединения Алышев, — распекал ли он командира лодки Кедрачева-Митрофанова, капитана второго ранга, хвалил ли?

Разговор действительно был нелегким. Причиной ему послужил сегодняшний дневной концерт, на который только что ездил экипаж. Кедрачев-Митрофанов (между собой его попросту звали Кедрачом) был недоволен отлучкой личного состава в рабочее время. У него, что называется, полетел график занятий и тренировок.

— Где я возьму этот потерянный день? С кем буду отрабатывать аварийные положения?!

Алышев, распорядившийся везти людей на концерт, пытался успокоить его:

— Наверстаем, наверстаем… — Он понимал командира лодки, но такой случай… — В кои-то веки заглянули артисты! Сам был бы рад посмотреть их, да вызвали в штаб на совещание.

Пазуха продолжал рассказывать:

— Что у них там было, не знаю. «Дед» укатил вскорости. А командир все время ходил насупившись. Я своими ушами слышал, как он кинул старпому: «После ужина заставлю отрабатывать!.. Артисты!» Мабуть, вашей отлучкой недоволен.

Легкая досада ворохнулась в душе Юрия. Радость, пришедшая к нему во время поездки, начала сменяться раздражением. Чувствовал себя в чем-то виноватым, вроде взял что-то лишнее, недозволенное. «Странный человек, — подумал о командире, — то мягкий, все понимающий, матроса особенно не строжит, не допекает, то вдруг начинает болты затягивать. «После ужина заставлю!..» — вспомнилась угроза. — Хорош Кедрач! После ужина своя служба: разводы нарядов, вахт, караулов, личное время, а там и отход ко сну».

Юрий видел плавучую казарму (ПКЗ) — вон она, у соседнего пирса посвечивает иллюминаторами. Там его койка-корытце, приткнутая к переборке просторного кубрика с низким потолком, шумный зал столовой.

Он спустился в лодку. Не успев дойти до своего отсека, услышал, как щелкнуло в трансляторе и голос дежурного приказал:

— Начать малую приборку!

Кедрачев-Митрофанов был горяч и обидчив. Вчерашний разговор с Алышевым угнетал его самолюбие, подмывал на поступок резкий и безрассудный. Но что предпринять, чем доказать «деду» свою правоту, чем утешить себя? Был бы в море на учении или в дальнем походе — другое дело. Вывел бы, скажем, лодку из невозможной каменной ловушки или спас от неминуемого затопления… Да мало ли коварных неожиданностей подстерегает корабль в океане.