Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 84)

Юрко насупился по-взрослому, пробубнил себе под нос:

— Скидайте, коли вам надо…

— Дивись який!.. — протянул Лука Терновой. — Ты меня не боишься?

— Ни!

— Что так? — удивился Терновой; он поднял брови, шевельнув при этом веком вытекшего глаза.

— Мне папка сказал, чтоб я никого не боялся.

— Герой! — Лука растянул в улыбке запекшиеся губы. — А хто ж твой папка?

— Антон Баляба! — звучно выпалил Юрко.

— Охрима Тарасовича сын?

— Ага!

— Коммунар, значит? Так-так… — раздумчиво и, виделось, озадаченно протянул хозяин двора.

— Он матрос.

— Да знаю, знаю! — махнул рукой Терновой. — Чи я не знаю Антона? Дуже добре знаю. И матрос, и коммунар…

Перед его глазами всплыл тот далекий вечер, в который уже трудно поверить. По чистому ледку Берды звучно похрупывают коньки. Хлопцы, положив два лозовых прутика на порядочном расстоянии, стараются перепрыгнуть обозначенное место, взяв предварительно необходимый разгон. Все прыгали: и Антон Баляба, и Микола Солонский, и Гнат Дымарь, и Йосып-арап — все коммунские хлопцы. А Павло Шаповалов скликал своих до кучи, замышляя жестокую расправу. Когда Йосып с Антоном начали пускать «лисьи хвосты», то есть, набрав в рот керосина, пыхкать им на зажженную спичку, свистнул Павло диким свистом, от которого в ушах запершило, кинулся первым на коммунаров, вскинув над головой вербовую палку, словно кавалерийскую саблю. И Лука Терновой кинулся. Бил кого-то, с ног валил. Его тоже били, валили с ног. Антона он запомнил — первым на его пути оказался Антон. Но, видать по всему, Баляба его не заприметил. Сколько времени прошло с тех пор, сколько встречались в поле, в конторе колхоза, в лавке, просто на улице — не признаёт. Верно, не заметил, кто его первый секанул дубком по плечу.

Малое, казалось бы, событие, и в таком отдалении находится, а вот почему-то неловко о нем вспоминать. Война ведь прошла — не такая драка творилась, и в одном, русском, стане пребывали с Антоном. Казалось бы, кровью помирились — забыть бы про тот лед. Но нет, вспоминаются огненные всполохи, и чувствуешь себя вроде в чем-то виноватым, вроде бы ты не покаявшийся грешник. А почему, спрашивал себя. И всегда приходил к выводу: потому тебе муторно, что не в одном стане был с Антоном. С Павлом Шаповаловым водился. Верил тогда, что за Шаповаловыми сила, а не за коммунским народом…

— Так… значит, скидать штанцы не желаешь? — медленно проговорил Терновой, занятый совсем иной мыслью.

— Ни, — подтвердил Юрко.

— Молодчина! — похвалил потравщика хозяин. — Так и держись. — Подвел Юрка к сливовому дереву, что росло в палисаднике, натрусил бело-сахарных крупных слив, сказал: — Собирай, сынок!

Юрко не мог понять такой перемены. Стоял, озадаченно моргая ярко-синими очами.

— Собирай, собирай, страсть солодкие сливки!

Юрко и не подозревал, что за ним тогда следили две пары любопытных девчоночьих глаз. Они глядели из окна кухни, замирая в предчувствии жестокой расправы. Затем, перебежав в светлицу, наблюдали за тем, как Юрко набивает пазуху дорогими сливами, к которым отец редко когда дозволял касаться даже им, своим детям…

Однажды на танцплощадке, что расположена в парке, Юрко заприметил ее, выбрав одну из двух одинаковых, но для него очень разных сестер — Нину. Оставив микрофон, спрыгнул с эстрады на цементный настил площадки. Протянул к ней руки, и она пошла. Когда улеглось первое волнение, сказал ей, смешно шевельнув тонкими хвосточками усов, низко свисавшими по обеим сторонам рта:

— Меня зовут Юрием… А вас?

Девушка смешливо вскинула на него взгляд, ответила, обращаясь на «ты», как к старому знакомому.

— Я тебя знаю, — заявила просто и обычно. — Юрко Баляба! — излишне твердо, нарочито подчеркнула имя и фамилию. Что-то вспомнив, хихикнула, тотчас прижав рот к руке, легко покоящейся на плече партнера. Она помнила его с тех пор, с той его неудачной (а может, и наоборот) сливовой вылазки. Он ее тогда не знал, не видел, не мог видеть. Не за тем ходил…

…Сейчас, лежа на палубе рыболовецкой шхуны, глядя Юрку в лицо, Нина вспомнила белые сливы и то, как она тогда позавидовала ему, набившему сливами полную пазуху.

— Юрко Баляба, герой! — передразнила она того парнишку.

— Чего задираешься? — открыв глаза, спросил Юрко.

— Так, ничего…

Она встала, принялась оглаживать ладонями свое смуглое, напеченное солнцем ладное тело. Сняв платок, встряхнула коротко стриженными волосами, туго прижала их платком, завязав его теперь уже не на подбородке, а на шее.

Юрий сквозь полуоткрытые веки следил за Ниной. Его поразили тонкая длинная шея Нины — словно точеная, и округлость плеч…

Он поднялся рывком, привлек Нину к себе, стал целовать в шею, в плечи, ощущая губами податливую мягкость и теплоту кожи, ловя ее молочно-свежий, какой-то знакомо-неопределимый запах.

— Что с тобой? Глянь, сдурел хлопец! Перестань!.. — прерывисто дыша, начала обороняться Нина.

Он легко поднял ее на руки. Она запротестовала, понимая, что это уже не обычное озорство:

— Не треба! Шо ты робишь?..

Почужевшим от волнения голосом он стал успокаивать ее:

— Ничего… утихомирься. Дурного тебе не зроблю.

— Куда ты меня несешь?

— Посмотрим, шо в каюте. — Сказал, лишь бы что-то сказать.

Когда он спускался с ней по узкому трапу в жилую каюту, Нина хваталась за поручни, за выступы.

— Я не хочу!..

Он с силой притискивал ее к себе, обдавая шею знобящим дыханием, просил:

— Нина, люба моя, ничего поганого не будет!

Он положил ее в корытце судовой койки на жесткий пробковый матрац. Глаза ее, широко открытые от испуга, странно потемнели, губы подрагивали. Пытаясь унять дрожь, она прикусила их до боли. Юрко ощутил на ее губах слегка солоноватый привкус крови…

Лежали молча, отупевшие от изведанного чувства и, видимо, еще не постигая случившегося. Перевернувшись на живот, Нина обхватила голову руками, заголосила потерянно:

— Шо ты наробив, проклятый, шо наробив!.. Куда я теперь такая! Кому я теперь такая!..

Он прикрыл ее плечо ладонью, стал оправдываться, успокаивая:

— Я тебя не брошу.

Она рыдала долго и тяжело. Вдруг утихла. Сев на постели, поджав коленки к самому подбородку, равнодушным голосом заключила:

— Хотела быть счастливою, но бачь, шо вышло.

Слова ее показались ему обидными, несправедливыми. Но вместо горячих возражений, уговоров, утешений, вместо ласки и заверения в своей постоянной к ней привязанности он тоже тихо и холодно ответил:

— Разве это не счастье?..

Сидели молча, каждый думал о своем. Они словно отдалились, не понимали друг друга.

— Я надеялась, будет все не так.

— Ты моя, не чужая.

— Считала, ты не Лазурка…

— Я и есть сам собою, — неуверенно возразил Юрко.

— Лазурка, — решила больше для себя, нежели для него, Нина.

Встав с койки и неуверенно ступая по палубе, словно во время качки, опасливо расставив руки, пошла к трапу.

Он догнал ее, когда она уже перевешивалась через фальшборт. Поймал за плечи, повернул к себе, испугался ее вида.

— Ты шо, сдурела! — закричал не своим голосом. Ему показалось, что Нина решила утопиться.

Она слабо шевельнула поблекшими до пепельного цвета губами, сказала совсем не то, что он ждал:

— Я так хотела быть счастливою…

— Будешь, будешь! — поспешно заверил он.

— Нет… Уже не буду.