Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 86)
— По-мужски можно с тобой?
Антон от неожиданности повернулся к сыну всем корпусом, поднялся на левом локте.
— Попробуй.
Юрий пристально глядел на лошадей, от волнения перекладывая вожжи из руки в руку.
— Терновую Нину знаешь?
— Не чув такой.
— Две сестры похожие, Нина и Нана…
— Терновые?
— Ну да.
— Якого це Тернового: Тимофея чи Луки?
— Луки…
— Так це его дивчата?
— Его.
— Дивись. А я и не знал…
Юрию показалось, что отец нарочито затягивает расспросы, чтобы дать ему время освоиться. Он мысленно поблагодарил отца и охотно поддержал его велеречивость.
— Они живут в «Румынии». Садок у них, может, слышал, дуже добрый.
— Ага, ага, припоминаю трохи.
Сын помолчал. С замиранием сердца решился:
— Помоги ей…
— Як помоги?
— Ну, если что… — Щекам Юрия стало знойно, будто он сидел перед буйным костром.
У Антона от такой откровенности стеснило дыхание. Это было как-то неожиданно. Всегда считал сына зеленым пареньком, хлопчиком, а он, оказывается, уже мужчина. И заботы у него совсем взрослого человека.
— Женился бы, раз такой случай.
— Пока не складывается. Ей еще десятый кончать. — Юрий посмотрел на отца прямо, требовательно. Тот поспешил заверить:
— Непременно. Что ж я, не понимаю?.. — Про себя заметил: «Молодчина, открытый, совестливый парень. И не пустовей. Другой сделает дело — и в кусты. А этот озабочен…»
Антон перевернулся на спину, закрыл глаза, лежал молча, стараясь не расплескать доброе чувство, переполнившее его до краев.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Это случилось утром в последнее воскресенье августа. Почти не спавшая всю ночь из-за рано начавшихся схваток, Паня наконец не выдержала, начала всхлипывать, зовя мужа:
— Тоня, подойди. Ой, погано мне, тяжко!..
Антон, лежавший на полу, оторвал голову от подушки, вытер рот рукавом исподней рубашки.
— Чего ты?
— Режет вот тут. Что со мною?
— Видать, пора, — осевшим со сна голосом проговорил Антон.
— Не знаю… Еще ж недели не хватает до сроку.
— Может, не тем повечеряла?
— Я ж ничего не ела…
Антон подошел, наклонился над ней, потянулся было губами к ее лбу, чтобы проверить, нет ли у нее жару. Но Паня вдруг вскинулась, запротестовала:
— Уйди, уйди, христа ради!..
Дверь на кухню была приоткрыта. Оттуда послышался сухой, визгливый скрип деревянной кушетки, донесся спокойный, размеренный голос Охрима Тарасовича:
— Что ты стоишь над нею, як журавель? Тут дело такое, что гадать не приходится. Седлай свою железяку (имел в виду мотоцикл) и гайда в больницу: пришло время, значит, надо поторапливаться:
— Зараз, Паня, я минутой!..
Антон наспех одевался, не попадая в рукава сорочки, путаясь в брючинах штанов. Простоволосый, подался в сарай, выкатил мотоцикл, откинул кирзовый чехол коляски.
Зелень неба исподволь наливалась желтовато-розовым соком близкого восхода. Было похоже, будто вызревает яблоко белый налив. Лица обдавало ветром, впитавшим в себя прохладу ночи. Со двора неторопливо выплывали коровы, где-то в отдалении уже слышались призывные постреливания пастушьего батога. Кидались к кормушкам выпущенные из курников куры, крякали суетливые, тяжелые в ходу утки. Все просыпалось, потягивалось, зевая. Ранние дымки прямыми столбиками утекали в еще не заголубевшее небо. Прохладная, отяжелевшая от ночной росы пыль лениво поднималась над колеей и тут же падала.
Паня всю дорогу протестовала:
— Зачем ты меня везешь, что срамишь? Еще столько времени до сроку, а ты в больницу!..
— Гляди, припозднимся, что тогда! — мирно уговаривал ее Антон, которого все сильнее охватывало незнакомое ему беспокойство. Он ловил себя на мысли о том, что в прошлый раз, когда подходило Володькино время, все было значительно проще. Отчего же теперь столько суеты?
Когда Паню приняли и положили, ему вынесли ее одежду. И это тоже его вкрай взволновало. Недоброе предчувствие сжало сердце. Он даже подумал, усмехнувшись: «Старею, чи шо?» Он надеялся, что все произойдет не скоро, — так и сама Паня рассчитывала. А раз не скоро, то чего же заранее тревожиться. Еще есть время, все уляжется, наладится. Паня в надежном месте, за ней присмотрят, не допустят какой-либо случайности. Антон старался настроить себя на размеренный, неторопливый лад. Вернувшись домой, поснедав, взял топор, пошел к соседу Ивану Дудкину наточить лезвие на точиле. Пошел да и задержался с разными разговорами.
Тем часом прибежала на Балябин двор посыльная из чапаевской бригадной конторы, спросила Антона. Не дождавшись его, отозвала Охрима Тарасовича в сторону от хлопцев — его внуков и, шепелявя, сообщила:
— Тетка Параска разрешилась!.. Звонили из больницы…
Тут же намеревалась убежать прочь, но старый Баляба попридержал ее за рукав кофты.
— Подожди! Летит, як оглашенная. Расскажи толком, что и как?
— Разрешилась…
— Це я чув. Кого родила? Благополучно ли все обошлось?
— Откуда я знаю? Я не сиделка. Разрешилась, и усе… Пустить меня, диду, а то биля телехвона никого нема.
Охрим Тарасович передал весть Антону. Антон сбегал переулком вниз, до дядьки Михаила, попросил у него краснобоких яблок-фунтовок, которые сильно уважает Паня, сказал, обращаясь к сыновьям:
— Матросы, кто со мной?
Юрко замешкался, у него, видать, свои расчеты. Володька согласился идти с отцом в больницу, нисколько не раздумывая.
Паня родила девочку. Озадаченный Антон всю дорогу от больницы до центра слободы был занят мыслью, которая беспокоила его своей новизной и непривычностью: «Дивчинка!.. То все хлопцы — теперь дивчинка. И родилась на целую неделю раньше… Они, девчата, видать, все такие нетерпячие…» Обратился к сыну:
— Ладимир, чув, у тебя сестренка?
— Чув.
— Доволен?
— А мне что? Нехай!
Когда зашли в парк и уселись на скамейку отдохнуть, Антон снова обратился к сыну:
— Как назовем?
Володька, по-мужски упершись руками в колена, сидел, размышляя: