Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 71)

— Поговорил с ним крупно, пригрозил кое-чем, — Диброва улыбнулся уголками сухих тонких губ. — Ты же знаешь, на угрозы я не скупой, — самокритично заметил к случаю. — Клянется-божится…

— Что мне его клятвы, к болячкам прикладывать? И мне клялся. А увидит бутылку — все побоку!

— Давай рассудим спокойно. Где я тебе найду сейчас тракториста? Ты всех их знаешь наперечет. Называй!

— К чему эта игра?

— Побачь, говорю серьезно!

— Стоит техника, норма отсыпа прогорает!

— А у меня хлеб горит! Ни с комбайна, ни с трактора снять человека не могу. — Диброва участливо посмотрел на Гната Дымаря, тот повел плечами, подтянул сползающий пиджак, переступил с ноги на ногу. — Гнат, разберись хоть ты трезво!..

Дымарь пожевал губами, подумал.

— Что я могу сделать? Сегодня ваш тракторист скатился в реку, завтра упадет в заборный колодец…

Антон подхватил Гнатову мысль:

— Запорет двигатель, искалечит человека.

— Все верно, — раздумчиво произнес Диброва, — все так… — Кинув взгляд поверх Антоновой головы, твердо спросил: — А что с такими делать? Куда их девать? Не знаю, на заводе, возможно, проще: проштрафился — геть его, давай нового; вон их сколько, хлопцев, в Новоспасовке — для «Азовкабеля» хватит. В колхозе люди не считанные. Их там всегда норма. Сколько есть — теми и обходятся. В войну, казалось, забрали всех подчистую. Ан нет! По сусекам поскребли, по углам помели — глядишь, опять набрали: там бабушку какую, там дедушку, который древнее слободы по возрасту, там внучку — от горшка два вершка, там Жучку… И вытащили колхоз. После войны то же самое: на бабах все, на стариках. Они и в ярмо вместо волов впрягались; они и в хомут вместо лошадей! — Лицо Дибровы покрылось бурыми пятнами, правое нижнее веко задергалось, набрякнув кровяной тяжестью. — Колхоз все выдержит, слобода все стерпит!.. Хлебопоставки сдавали почти задарма — тоже стерпит. А приезжали городские и руками разводили от удивления: «Чем он только жив, дед Барилка? Неужели святым духом питается?» А он, дед Барилка, на одной пареной тыкве сидел! В город не бежал. На колхоз надеялся. В колхоз верил!.. А я, вместо того чтобы пожалеть деда, еще и матом поливал его сверху. Оттого поливал, что помочь ему ничем не мог. Злился от бессилия. Не его стегал — свои болячки стегал!

Слова Дибровы болью отдавались в душе Антона. Он открывался с незнакомой стороны. Антон поймал себя на мысли, что у него невольно начало закрадываться уважение к этому человеку. Прав, не прав Диброва, но говорит с откровенностью и верой — это подкупает.

— Курей, сколько надо, столько и можно получить инкубацией. Плохих, слабосильных, непородистых — выбраковать. Оставить только первый сорт… А как с людьми? Что родили, что вырастили — то и наше. И никуда их не денешь. Приходится с ними считаться, приходится работать. Глотку надорвешь, паралич наживешь, а работай! — Диброва протер лицо ладонями, словно бы снимая горячечные пятна буро-кирпичного цвета, тряхнул головой. — Так и с Петром Гупало. — Он кивнул на машину, где в задке сидел никем до сих пор не замеченный Пэтя. — Куда его? Коммунизм, говорят, с такими не построишь. С кем же строить?.. Нет, из Москвы нам, хлопцы, готовеньких не пришлют. Придется коммунизм в слободе строить с такими, как Пэтя. Так что, Антон Охримович, уважь. Смени гнев на милость…

Антон чувствовал свое бессилие, понимал, что сдастся, потому бегал холодным взглядом вокруг, ища поддержки, но не находил ее и от этого закипал от злости. Он признавал, что Диброва не так прост и прямолинеен, как ему казалось раньше. И что сквозь его грубость и диктаторские замашки порой просвечивает что-то человеческое. Но тут же пришло сомнение: «А может, все это риторика, напустил камуфляжу, чтобы только Пэтю сбыть с рук?.. Кто же его, Диброву, знает, кто в нем разберется до конца?..»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Антон Баляба не задержался возле угла дома Полины Осипенко, не поглядел на белую, под мрамор выкрашенную дощечку, на которой о Полине написано, потому что не памяти ее пришел поклониться на сей раз, а к брату ее, Ивану Дуднику, торопился для серьезного разговора.

— Где он ховается?..

Не скинув картуза, не поздоровавшись с хозяйкой, миновал переднюю комнату, обычно служившую и кухней и столовой, толкнул дверь в светлицу. Застыв на пороге, стоял, словно в рамку вставленный: в старом отцовском картузе, какие в прошлом мастеровые носили, в выцветшем хлопчатобумажном кителе с темными следами от погон, в совершенно цивильных брюках в серую полоску и во флотских яловых ботинках. И вид-то у него был какой-то, как и одежда, смешанный, разноречивый. Побелевшие плоскости широких скул говорили о гневе, а глаза бегали по сторонам растерянно. Резко обозначенные впадины на висках темнели, не предвещая ничего хорошего, но безвольно опущенные широколадонные руки как бы заявляли о мире и капитуляции.

В самом деле, в первые минуты Баляба не находил себя, сомневался: имеет ли он право отчитывать Ивана Дудника. Иван шофер, работает на колхозном самосвале. Он не подчинен Антону, но по временам, когда на стройке плотины особенно чувствуется нехватка машин, должен выезжать на стройку, об этом есть специальная договоренность с Дибровой.

Сегодня на Бердострое запарка. Идет залив бетона в заборные колодцы. Требуется беспрерывность подвозки раствора, а Иван не выехал. Это и взбесило Антона, перебороло всякие сомнения.

— Лежишь? Диван задом протираешь! — просипел Антон.

Иван поднялся не торопясь, сел, широко расставив ноги в белых исподниках, снял со стула пиджак, накинул на плечи. Пиджак из простого материала, в серую полоску, под стать Антоновым штанам. Иван мирно пригласил:

— Сидайте, Антон Охримович, в ногах правды нема.

Антон переступил порог комнаты.

— Чего це я буду сидать? Ты знаешь, что Берда не ждет?

— Шо ж я зроблю?

— Машина стоит?

— Стоить.

— А ее надо гонять в три скорости!

— Я никуда не годюся. Хворый весь. Геть усе тело разбито… Кто знает, что за напасть на меня налегла. То было ничего, а то — на́ тебе, як скрутило, як скрутило, думал, и до утра не дотяну. Жинка уже шо токо не робила. И отрубя парила да на лопатки прикладала, и хреном грудную часть растирала, и поясницу собачьей шкурой укутывала — все байдуже, ниякой допомоги не получилось. Зараз трошки отпустило…

Иван Денисович говорил, не глядя на Антона. Он низко наклонился, завязывая тесемки исподников, говорил тяжело, с одышкой. Похоже, и в самом деле хвор человек.

Баляба похаживал вдоль дивана, нетерпеливо одергивая себя за полы выгоревшего до рудоватых оттенков кителя.

— Сидайте, Антон Охримович. Чи на стуло, чи хоть рядочком со мною на диван.

— А бетон кто привезет?

— Я и сам не рад, что сел на самосвал. Шофер первого класса, а такое поганое место определили. Мне бы кататься на межрайонках, а то ходить и в еще большие рейсы, а я крутюся в навозе от речки до фермы, от каменоломни до бетономешалки.

Лицо Ивана казалось серым, высохшим. Вроде бы и не старый мужик, а мучной какой-то, густой сединой схвачен. Блеклые губы поджаты, брови напуском, кадык сильно заострен, то и дело беспокойно движется вверх-вниз под болезненно-сизоватой небритой кожей на горле. Ни дать ни взять — человек горькой судьбы. Антон заглянул в его глаза, полуприкрытые закисшими воспаленными веками, опустился рядом на стул с нелегким выдохом.

— Считаешь, я добыл себе хорошее место, да? Считаешь, пошел на стройку из-за своей выгоды?

— Я такого не казав.

Не говорил, да намекнул!

— Нет, це я про себя. Не на то сиденье, говорю, попал… — Иван криво усмехнулся, шевельнув щетиной, густо поднявшейся на впалых щеках. Поглаживая свои сухие колени, пригласил и тоном и компанейским видом перейти к дружеской беседе, покинув пустые суперечки. — Нет, ты токо послухай, Антоша (вместе с переменой ноты, на которой ведется разговор, меняется и обращение), послухай, який я недотепый мужик.

Антон поднял вопросительно густые, с темным медноватым отливом брови. Иван поторопился с ответом на его немой вопрос:

— Я про то, як с матерью моей, Федосией Федоровной, в Кремле побывали. Мабуть, чув?

Действительно, Антон слышал о таком событии. Кто о нем не знает. Новоспасовка только и говорила про ту поездку. Но то было в давнее, довоенное время. К чему сейчас вспоминать?

— Антон, ты бы мог стать великим человеком чи нет? — спросил Иван, как показалось, ни к селу, ни к городу.

— Я и так великий. Гляди, хата низка мне, пригибаться приходится.

— Справди пытаю: мог чи не мог?

— Что гадать попусту? Если бы подвернулось большое дело, был бы большим, — отшутился Баляба.

— Так вот, я тебе прямо объявляю, Антоша, что не на то я место сел. — Он покосился на собеседника, шевельнув бесформенными бровями. — Мог бы сесть и повыше!

В голове Антона промелькнула досадливая мысль: «Помешались они, что ли, на высоких местах? Никак чужая слава лишила их покоя? Фанас Евтыхович завидует генералу Прочко. Иван Денисович еще кому-то. Что за эпидемия? Может, близкий пример Полины Осипенко, ее головокружительный взлет сбил их всех с толку? Возможно, не только эти двое больны, возможно, многие другие слободяне тоже так думают: «Она могла, а я что, у бога теленка съел?!»

— Находились мы, Антоша, в ту пору в столице, гостили у нашей Польки. Побывали в Мавзолее и в других местах. Живемо — лучше не треба. А тут — бах — телефон дилинчить. Полька послухала-послухала, да и каже: вызывают до Сталина. Мы считаем, ее вызывают, но она нам суперечит: не меня, а вас вызывают. Мы с матерью так и захолонули — шутейное ли дело! До самого Сталина Иосифа Виссарионовича — подумать и то боязно, а тут идти надобно, и говорят, не мешкая… Во, Антоша, хлопоты, я тебе скажу! А главное, мы ж толком не разумеем, чего от нас треба? Полька Полькой, и мы за нее не ответчики. Если чего натворила — нехай сама и расплачивается. Мы-то при чем? Однако, надо идти. Собрались наспех, шагаем, дороги под ногами не замечая. Хорошо, близко он, Кремль, от Полькиной хаты стоить. Ось так ее хата, глянь, а ось так — кремлевские хоромины. — Иван Денисович показал руками. — Заходим в заглавные ворота, что с часами наверху. А оно як ударе, як ударе над головой звонами — маты с переляку аж на ноги присела. А я нет, не пугаюсь, бо знаю, что это бьют куранты-часы. Долго нас проверяли: с лица глядели, документы перечитывали. Таки пустили. Показали дорогу, як пройти. А она, та дорога, вдоль стены намощена. Праворучь — стена, леворучь — высокие постройки. Словом, держись прямо, бо завернуть некуда. — Иван сделал передышку, словно перед решающим штурмом, посмотрел на Антона: — Ты токо не перебивай!