Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 70)
— Что за милостивые Филареты? Часом, не запомнил?
— Мабуть, комбайнеры, — что-то утаивая, рассуждал Охрим Тарасович. — Кому же еще хлебом так кидаться?
Антон допытывался:
— Так задарма и оставили?
Охрим Тарасович поскреб оголенный подбородок, подбил кверху белые усы.
— Нельзя сказать, чтоб задарма. Но почти.
— Договаривай, отец! За сколько купил?
— За понюшку табаку… — Старый Баляба деланно осерчал: — Что ты въедаешься — почем да сколько. — По-молодому проворно сошел с крыльца, развязал мешок. — Пшеничка — я тебе дам! Возьми на зуб — тверже твердого! Цены ей нету. А ну, гайда, помоги занести ее в комору.
Антон помог внести мешок. Когда уже поставил его на место, разглядел на нем метку, сделанную химическим карандашом: «ПГ». Мелькнула догадка: «Это же Петро Гупало. Пэтя!..»
— Когда он приезжал?
— Кто? — удивился Охрим Тарасович.
— Пэтя!
— Ось недавно. Они вдвоем на таком же «ижаке», как у тебя. Пэтя и комбайнер, как его?.. Гриша. С соседнего квартала хлопец. Да ты знаешь Гришу. Чи, может, не знаешь?..
— Сколько дал?
Охрим Тарасович опустил глаза, словно был уличен в чем-то запретном.
— Что я там дал? Ничего не дал! Просят хлопцы на выпивку. Я отнекивался. Мол, и грошей у меня нет, и пшеницы у меня своей навалом. А они пристали как с ножом к горлу: дай, и крышка! У тебя, дед, зарплата, ты на должности, уважь. У кого же мы сейчас разживемся, как не у тебя? Я и так, я и сяк. А они говорят: Охрим Тарасович, побойся бога! Пока мы тут с тобой сватаемся — ресторан закроется. Где же мы тогда ее, окаянную, добудем?
Антон выскочил за калитку, сел на мотоцикл.
— Куда ты понесся? — удивленно вскинул седые брови Охрим Тарасович. — Скажи хоть, чего приезжал?..
Когда Антон выехал на Мариупольское шоссе и спускался вниз, к ресторану, огромное солнце, оранжевым шаром присевшее на Ольгинский бугор, слепило ему глаза. Заслоняясь левой рукой, ехал по центру села медленно, осторожно. Навстречу ему одна за другой неслись машины: и грузовые, и легковые, и автобусы. Бойкое место. Новоспасовка стала местом пересечения многочисленных маршрутов. Здесь можно увидеть машины и автобусы Ростова, Таганрога, Жданова, Донецка, Ворошиловграда, Лисичанска, не считая машин местных линий.
Он взбежал по широкому многоступенчатому цементному крыльцу на площадку, что перед входом в ресторан, заглянул в зал. Ни Пэти, ни Гриши не увидел. Обогнув здание, подошел к кирпичному основанию вытяжной трубы, услышал знакомые голоса.
— Здорово, хлопцы! — подал поочередно руку Пэте, Грише. — Примете в компанию третьим?
— Охримович, держи! Починай первым. — Пэтя передал бутылку водки. Антон почувствовал ладонью, как она степлилась. Даже вздрогнул от воображаемого нудного глотка, который непременно застрянет в горле.
Деланно-просящим тоном Баляба начал:
— Хлопцы, давайте договоримся по-людски. Ну кто ж ее, собаку, пьет такую нагретую? И зажевать нечем. Нехай она ночует у меня в погребе до субботы. Нахолонет. Приходьте до моей хаты, посмотрите, как построился. Бутылка ваша будет на столе, а рядом еще одна. И до бутылок кое-что поставим, га?
— Шутковать вздумал? — насупился Гриша. — До субботы еще не одна пляшка донышко покажет!
— А ты, Пэтя, что скажешь?
Пэтя молчал, потупясь. За него снова вступился Гриша.
— Шо ты нам на глотку наступаешь? Ты кто? — ерепенился он, норовя упереться грудью в Антонову грудь.
— Отойди от греха! — предупредил Баляба. — Пэтя?..
Наконец-то Петро Гупало подал голос:
— Ни, так не годится, Антон Охримович, чтоб из рук вырывать. Лучше нехай она у меня постоит. У меня тоже погреб добрый, — Взял у Балябы бутылку, сунул ее в боковой карман пиджака. — Пить будем в выходной. Могила! — пообещал клятвенно.
Антон отпустил их с миром. А у самого душа болела. Сомневался, удержится ли его бульдозерист. Оказалось, не удержался. И еще ругал себя Антон за то, что когда-то, не задумываясь, бегал к Пэте с бутылкой. Чуть что понадобится — то ли огород вспахать, то ли дерево выкорчевать — берешь бутылку и к Пэте. Все так делали, и он так делал. Не предполагал, что эта бутылка по собственной голове ударит.
…Стоя на гусенице перекошенной машины, Антон заключил разговор:
— Вот что, салага, давай чеши к Диброве. И передай ему, что я хочу видеть на стройке не Пэтю Гупало, а другого хлопца.
— Мне что, я пойду! — обреченно ответил водитель, выбираясь из кабины.
К обрыву подвели тягач. Завели буксирные тросы. Усевшись на Пэтино место, Антон старался развернуть буксируемую машину, притормаживая левую гусеницу. Тросы заскрипели, врезываясь в бровку насыпи, начали по-ужиному изворачиваться. Увлекаемый ими бульдозер неловко и с величайшей неохотой попятился на гору.
На Ольгинском бугре показался Дибровин «газик» светло-коричневого цвета с белым полотняным верхом. На темном фоне придорожных посадок он выглядел чалым пятном. «Газик» остановился у птицефермы. К нему приблизились две женские фигуры в белых халатах. Стоя с левой стороны машины, женщины, видимо, разговаривали с председателем, которого не было видно. Антону, наблюдавшему за «газиком», его остановка показалась утомительно долгой. Был уверен, что с Дибровой миром не поладить, придется опять схлестнуться. Но теперь, надеялся, он разговаривать будет сдержаннее, без захлеба, который часто губит правое дело. Теперь Антон будет говорить не о себе, а о государственной стройке, о ее интересах и нуждах, о ее порядке и дисциплине, и потому, полагал, слова будут весомыми и убедительными. Диброва, ясно, вскипит. Но, перекипев, остынет, тракториста заменит, тут никуда не денешься. А не заменит — райком вмешается.
Но что он там медлит? Нет у него другого часу, чтобы с птичницами побеседовать? Антон почувствовал, как его начинает злить чалое пятно председательского вездехода. Он пересек площадку, перебрался по мостику через поток, зашагал по основанию плотины в сторону голубого вагончика, думая, что встреча должна состояться именно там. Вагончик служил исходной для всех начинаний точкой. Словно угадав намерения Балябы, «газик» проворно развернулся, запылил в сторону стройки. Сойдя с основного тракта, обогнул серебристо-белые цистерны нефтесклада, стремительно спустился с бугра, замер перед самым вагончиком. Облако пыли, взбитое колесами, оторвалось от машины, встало на дыбки, по-медвежьи неторопливо пошло вниз, в заросли лозы.
Диброва молодцевато выскочил из машины, поправил воротник клетчатой ковбойки, отряхнул брюки, стукнул ботинками о землю, сбивая с них пыль.
Первым его встретил Гнат Дымарь — высокий и прямой, простоволосый, пиджак внакидку, под ним сиреневая майка. Он стоял у входа в вагончик, улыбался, и от этого бледно-голубые точки пороха, въевшегося в кожу лица, шевелились.
— Доброго здоровья «Азовкабелю»! — Диброва хитро прищурился, подал руку.
— Взаимно чапаевцам!
— Гнат, режешь ты меня вот таким образом, — председатель чиркнул себя по горлу ладонью.
— Не понимаю, — искренне признался Гнат Дымарь.
— Обещал высоковольтную?..
— Не отказываюсь.
— Где она?
Гнат задвигал плечами.
— Скоро сказка сказывается… — попытался перевести разговор в шутку, но тут же перестроился на серьезный лад. — Вы мне тоже обещали пару машин с прицепными осями.
— Страда, Гнатушка! — взмолился Диброва.
— У меня круглый год страда.
— Нет, в самом деле. Когда будет свет? Ведь я уже все оборудовал на фермах, жду, когда включишь рубильник.
Гнат принялся объяснять причину задержки:
— Поехал директор в Запорожье лаяться. Было, занарядили нам ажурные металлические опоры, теперь затеяли замену их на бетонные.
— Опять не слава богу?
— Я и кажу!.. А час-то идет.
Диброва первым подал руку Антону Балябе. Антон ответил на рукопожатие и про себя отметил: «Меняются времена — меняются и люди. То, бывало, щеголял в гимнастерке. Теперь в ковбойке, да еще и рукава засучил. Рубаха-парень! И в обращении демократичность. Словно хочет подчеркнуть: никакой-де я не начальник, самый простой, как и все, человек».
Диброва посмеивался, шутил, таким его не часто увидишь. Что случилось? Не птичницы ли его нащекотали за время недолгой стоянки на ферме?
Председатель, что называется, без предисловий приступил к делу. Прищурив блекло-голубые глаза, стянув вокруг них бесчисленные морщины, отчего сразу, показалось, осунулся и постарел, он заметил:
— Ты прав, Антон Охримович! Работа любит, чтобы ее уважали, чтобы относились к ней с полнейшей серьезностью. Гупало признался во всем…
— И что вы решили? — нетерпеливо перебил Баляба.
— Как на духу выложился передо мной…
— Ну и?..
— Даже не знаю, что тебе сказать.
Антон в нетерпении сдвинул брови, пристально посмотрел в сборки морщин под Дибровиными глазами. Председатель продолжал: