Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 39)
— К Гасанову! — кивнул в сторону командирской землянки.
Антон кинулся на КП, ввалился в землянку. Капитан-лейтенант положил трубку. При свете коптилки вглядывался в его лицо, понял, как нелегко сейчас у орудий, спросил, улыбаясь широко, азартно:
— Горячо, брат?
Антон понял вопрос скорее по губам, чем расслышал, хотя командир говорил громко.
— Печет.
— Вот что, бери матросов, — начал командир спокойным голосом, но, видя, как Баляба напрягся, подаваясь к нему, и поняв, что он плохо слышит — оглушило его у орудия, — почти закричал: — Возьми Бестужева, Колтунова, Сандалова, Родько, Бахмута… Берите винтовки — и живо вниз, на берег. Пробьется какая шлюпка сквозь артогонь — вы ее берите на себя, понял? Бить наповал. Ножи, штыки в ход пускайте, но чтоб ни одна курва за берег не зацепилась. Ясно?
— Понял, товарищ каплейт.
— Держи! — подал Антону две гранаты-лимонки. — Больше нет.
За третьим орудием, в густых зарослях орешника, есть тропинка-спуск. Цепляясь за пружинистые ветви, скатились один за другим вниз, укрылись за обкатанными валунами.
Тяжелый туман полз по воде. Медленно перекатывались его серые клубы над гребнями уже почти безветренного моря. Зыбь набегала на прибрежные камни, обтекала их, шевеля черные бороды водорослей. Из-за низкого тумана, словно из-за стенки дымовой завесы, показались темные носы десантных шлюпок. Они выкатывались одна за другой, нацеливаясь на берег. Их было около десятка. У Антона захолодило между лопатками. «Попробуй не пусти. Сомнут начисто!..» Он готов был вскочить и бежать куда глаза глядят. Встал, низко пригибаясь, перебежал за соседний камень, упал с ходу.
— Ты, Бахмут?
— Я.
— Дуй наверх, к Гасанову, пусть вызывает истребительный отряд. Нам не справиться. Видишь, сколько их прет.
— Не слепой.
— Мигом, ну!..
Цепляясь за упругие ветки кустов, Бахмут ловко покарабкался наверх.
Орудия гасановской батареи теперь били редко. Они охотились за миноносцем, который, меняя курсы, ходил на самом пределе видимости. Десантные же суда, заметно было, взяла на себя соседняя батарея. Миноносец тоже постреливал редко. Его снаряды жестяно шелестели над головой, с треском и грохотом рвались в лесу. Но вот они западали у самой береговой черты. Ослепительно лопаясь, выворачивали море до дна, кидали камни, сыпали песком, окатывали берег мутными потоками воды. На какой-то миг показалось, немцы по своему десанту бьют. Разом все стихло. В наступившей тишине матросы различили скрип уключин, стук весельных вальков — зловещие звуки.
«Лежать, лежать!» — приказывал себе Антон. Услыша торопливые клацанья затворов, забыл о страхе, подал властный голос:
— Стоп стрелять!
То здесь, то там пошли вскипать столбики частых разрывов — это соседи перенесли свой огонь сюда, на гасановский участок. Гасановцы же достать шлюпки десанта не могли, потому что те находились в мертвом пространстве. Когда шлюпки приблизились на расстояние не больше одного кабельтова, когда стали различимы головы солдат в касках и солдаты сдержанно завозились, приподнимаясь для броска в воду, Тимофей Бестужев не выдержал, дал первый выстрел. За ним стали стрелять и другие. Антон, положив винтовку на камень, долго целился в десантника, сидящего на носу передней шлюпки спиной к берегу. Когда спустил курок, десантника не стало: то ли спрятался, упав на днище шлюпки, то ли свалился в воду. Разрывы снарядов соседней батареи зачастили еще сильнее. Они приблизились к берегу настолько, что, сдавалось, вот-вот накроют Антона с его малой командой.
Шлюпки нежданно-негаданно начали разворачиваться. Послышались глухие окрики, поднялась суматоха. Оттуда застрочили автоматы. Было видно, как к их куцым стволам припеклись желтоватые огоньки, светясь, словно пламя автогена на кончиках горелок. От прямого попадания одну из шлюпок пересекло пополам. Соседняя с нею, взлетев на волне, поднятой взрывом, накренилась бортом, опрокинулась вверх килем. Антон заметил барахтающихся в воде солдат. Их было много, но до камней добралось только трое. Словно вырастая из воды, высоко подняв руки, они побрели к берегу. Матросы прервали стрельбу, ожидая, что последует дальше. Антон встал в рост. Держа винтовку наперевес, пошел навстречу, предупредив своих:
— Не трогать. Сдаются.
За ним поднялись Бестужев, Родько, Колтунов. Подбежали к немецким солдатам, разглядывая их, словно диковину. Солдаты боязливо впивались глазами в лица матросов, вздрагивали при каждом их движении. Антон показал на ремни с висящими на них длинными гранатами.
— Снять! Шнель! — приказал, произнося одно слово русское, другое немецкое.
Солдаты поспешно распоясались, передали ремни из рук в руки.
— Каски, каски! — Антон показал пальцем, что он требует.
Поддевая снизу ремешки, освободив от них подбородки, немцы сняли каски.
— Куда их теперь?
— На распыл! — решил Тимофей Бестужев. — Чего с ними нянькаться.
Антон посмотрел на остальных матросов, как бы спрашивая, что они думают. Колтунов и Родько пожали плечами.
— Ложись!.. Шнель-шнель! — Баляба указал солдатам на песок. — Ложись!
Немцы медленно опустились на колени, упали ничком. Антон глядел с удивлением на их темные промокшие куртки, брюки, такие же мокрые, заправленные в короткие на шнуровке сапожки, глядел на непомерно толстые подошвы, утыканные крупноголовчатыми куцыми гвоздями-морозками. Ему не верилось, что они и есть враги, фашисты. Вроде бы обыкновенные хлопцы, похожие на наших. А фашисты где-то там, на шлюпках, на баржах, на миноносце. Фашисты — те, что потопили эсминец «С». А эти совсем не похожи на фашистов. Тихие, послушные. Отдали гранаты, легли, дожидаются своей участи. Антону вдруг сделалось не по себе. «За что стрелять? Что они такого сделали? Нет, не буду казнить безоружных!..»
— Встать, встать! — заторопил он, боясь, чтобы уже нацелившийся Колтунов не выстрелил в беззащитную спину. — Ком сюда! — подозвал пленных. — Где автоматы? — Видя, что немцы его не понимают, показал им винтовку. — Вер ист? — где, мол.
— Гир, гир! — замахали руками все трое, показывая в сторону моря. Побросали, видимо, с перепугу.
В это время, упираясь задниками ботинок, по гальке откоса съехал Гасанов. За ним скатилось еще десятка полтора человек разномастного военного народу: кто в темном, флотском, обмундировании, кто в зеленом, армейском.
— Баляба, где пропадаешь? — Голос Гасанова звучал радостно, возбужденно. — Ждем-ждем, а он как в воду булькнул. Десант давно развеяли, а тебя нет.
Антон развел руками:
— Я ось тут!..
— Подмогнули соседушки, а?
— Добре ударили!
— Молодец, что прислал Бахмута.
— Где он?
— Подранило чуток… Ерунда, слегка чиркнуло осколком. Что тут у тебя?
— Порядок!.. — Осмотрелся, забегал глазами. — Где Сандалов? Колтун, где Сандалов, он возле тебя держался?..
Из-за валуна матросы уже поднимали Сандалова. Обмякшее его тело было неправдоподобно тяжелым. Подбежавший Баляба выхватил из тиховодья, образовавшегося за камнями, бескозырку, на середине черного суконного верха заметил пулевую пропалину. «В самое темя угодила…» Он медленно вернулся к пленным, поднял перед их глазами мертвую бескозырку, зажатую в руке до белизны пальцев, — немцы отшатнулись.
Иннокентий Германович Додонов считал, что жизнь его пошла не по тому пути. Обладая завидным голосом и музыкальным слухом, он надеялся стать оперным певцом. После окончания музыкальной школы приехал из Перми в Ленинград держать экзамен в консерваторию. Но по конкурсу не прошел. Вернули документы, и он несколько дней бесцельно слонялся по городу, пока не пришел к выводу: не гожусь в музыканты, пойду в матросы. Так он оказался на набережной Васильевского острова перед памятником Крузенштерну — прославленному русскому мореплавателю. Напротив памятника находился парадный подъезд училища имени М. В. Фрунзе. Здесь, в училище, и нашел себе место Иннокентий Додонов. Тяжело было расставаться со своей мечтой. Горькое чувство обиды поселилось в парне надолго. Он старался забыть о своем голосе, смеялся в душе над собой, над своей наивной мечтой, растравлял самолюбие, страдая от этого еще пуще. Но где-то уже на третьем-четвертом курсе решил, что сама судьба уберегла его от неразумного шага. «Ну, окончил бы консерваторию, — думал он, — а дальше что? В лучшем случае послали бы в заводской Дворец культуры руководить самодеятельным хором. Оперы с такими данными все равно не видать. Ах, чем кое-что, лучше ничего!»
Как-то, находясь в гостях, запел. Что толкнуло на неразумный шаг? То ли вино, то ли молодая особа с высокой светлой прической. Она сидела у пианино, он стоял рядом, слушая ее игру. Еле касаясь клавишей легкими пальцами, начала арию индийского гостя. Он поддержал:
Его мягкий тенор звучал естественно, легко — все вокруг притихли.
Пел, глядя на нее, и не мог, а может, не хотел остановиться. И это потом ему дорого обошлось: пришедшее с годами душевное равновесие снова нарушилось. Он теперь выслушивал частые похвалы. Слышал разговоры о том, что не в ту дверь постучался, что ему крайне необходимо учиться пению, что его ждет сцена. Понимал, что подобные слова ничего не стоят для тех, кто их произносит, но ему они обходятся ой как не дешево. Прослужив некоторое время на корабле, снова смирился. Причем голоса своего уже не боялся, не прятал его. Напротив, пел в корабельном кружке, выступал на вечерах самодеятельности.