Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 40)

На острове на него прямо-таки нашло. Что называется, каждый божий вечер, если не было тревоги или срочной выгрузки на пирсе, он заходил в кубрик, садился на пол, подбив под себя сена, плотно упирался широкой спиной в дощатую стенку, пригладив ладонью густой пшенично-белый чуб, слегка прикрывая крупные карие глаза, задумчиво спрашивал:

— Салажонки, споем?

Кто-либо из ребят просил:

— Иннокентий Германович, вы лучше сами.

В такой час для матросов, даже его имя-отчество (Иннокентий Германович!) звучало музыкой. Никто бы и не подумал сейчас назвать его лейтенантом. Неуместно было бы. Лейтенант — из мира иного, жестокого, из мира, где топят корабли, убивают людей. А Иннокентий Германович — искусство. В самом деле, для матросов эти вечера были особыми. Некоторые впервые узнавали о существовании, скажем, паяца Канио или герцога Альмавивы. Перед ними вставали живыми и Берендей из «Снегурочки», и Левко из «Майской ночи».

У Антона Балябы такие вечера вызывали особое чувство. Подобрав под себя ноги, Антон слушал Додонова, опустив голову, и непременно видел далекий-предалекий мир — Новоспасовскую слободу, слышал, как тонким голосом мать Настя зачинает тягучую, щемящую сердце песню о том, как «пье Байда мед-горилочку», или о том, что произошло «у тесовых у ворот…». И уже кажется Антону, что не матросы сидят вокруг, а обыкновенные слободские парубки.

7

6 ноября 1941 года фашистские войска заняли Новоспасовку. Всего один день оставался до Октябрьских праздников.

Хата Балябы наполовину опустела. Охрим Тарасович погнал трактора на восток. Паня подалась в ту же сторону с колхозными телятами. Настасья Яковлевна сокрушалась, усаживая за стол двойнят, Колю и Сережу, ставших ей теперь бесконечно дорогими.

— Як будемо жить без батьки? Где наша Панюшка, сиротинка родная? Как она там? Мабудь, холодная и голодная? И чего пошла в далекую дорогу на пятом-то месяце?..

Многое отдала бы Настасья Яковлевна за то, чтобы хоть краем глаза увидеть невестку, сказать ей доброе слово, хоть как-то загладить вину свою перед нею за прошлую несправедливость.

Сережа и Коля успокаивали как могли:

— Бабушко, ты не ревай. Вот украдем у фрица пидсталет да как бахнем его!..

— Ах вы мои гайдамаки, заступнички родные!.. — утерев концом головного платка глаза, кладя свои ладони им на макушки, всхлипывала Настасья Яковлевна. Запоздало испугавшись их решительного заявления, добавляла, строжа голос: — Фрица не трогайте, хай ему лихо. С фрицем шутки плохи. — Голос ее теплел, становился задумчивым. — Вот придет Антон, тогда заживем: он и фрица прогонит, и гостинчиков привезет.

Ребятишки верили, что так и будет: Антон их никогда не обманывал.

Настасья Яковлевна наряжала их в старые ватные фуфайки, подворачивая длинные рукава. На головы надевала суконные треухи, такие когда-то в детских домах носили.

— Гуляйте!

То и дело подсмыкивая куцые штанишки, гупая просторно сидящими на ногах сапогами, неслись хлопцы вниз, до речки Берды. Там, в полуобвалившемся окопном рву, были у них свои дела-заботы. Каждый оборудовал себе боевую ячейку: выложил из камня амбразуру, выдолбил в стенке нишу «для боезапаса», сделал ступеньки для того, чтобы удобно было выскакивать изо рва «в атаку». Винтовки выпилили из досок, наганы смастерили из ореховых сучков, «боезапас» состоял из нескольких отстрелянных гильз да расплющенных пуль, которые выдолбили из кирпичных стен. Одним словом, потеха. Но вот недавно, копая ржавыми рессорными пластинками «бомбоубежище», хлопцы наткнулись на ящик с бутылками — настоящее оружие. Коля и Сережа распознали его. Такой же точно ящик, такие точно бутылки они видели у красноармейцев, ночевавших на Балябином дворе. Бутылки назывались противотанковыми. Было говорено: кидаешь в немецкую броню — броня огнем охватывается. Ящик хлопцы перехоронили, взяв на всякий случай по бутылке в карман фуфайки.

Настасья Яковлевна наткнулась на запечатанные бутылки, долго допытывалась «що це таке?». Но ее «гайдамаки» оказались стойкими, тайны не выдали. Отнесла Настасья Яковлевна бутылки в сарай, поставила в нишу, в ряд с другой стеклянной посудой, наполненной разными жидкостями: скипидаром, керосином, кислотой (кислоту Охрим Тарасович держал для паяния). Поставила да и забыла. А вот хлопцы не забыли. Они стали дожидаться удачного часу, чтобы достать бутылки из ниши, пустить в ход.

И дождались…

Издали заметили две легковые немецкие танкетки, которые, пыля по Петровскому шляху, приближались к селу. Коляшка, считая себя старшим, приказал Серому лететь в сарай за бутылками. Когда немецкие машины поравнялись с каменной бабой, Серый уже лежал рядом с Коляшкой за земляным валом, отделявшим подворье от улицы. В руках у них было по бутылке. Договорились бить в то место, где выхлопная труба.

Чуть пропустив переднюю танкетку, братья метнули бутылки ей вдогонку. Бутылка Сергея угодила в нужное место. Смачно хрустнула, стукнувшись о металл, вспыхнула просторно разлившимся пламенем.

— Тикай! — крикнул Сережа брату, первый вскочил на ноги, побежал к дому. Коля метнулся за ним.

Пулемет второй танкетки полоснул по ним крупнокалиберными. Но братья успели скрыться в сенях. Пули тевкнулись в саманную стену, продолбив крупные ямки в глиняной штукатурке. На хате остался темный, косо прорезанный шрам.

Подбежавшие солдаты ударили по двери прикладами автоматов. Но братья успели запереть ее на железный засов. Ставни на окнах тоже были закрыты, заперты изнутри. Настасья Яковлевна втащила онемевших от страха пацанов в кухню, посадила на печь, накрыла кожухом. Почувствовав слабость в ногах, села на лежанку, сцепила руки, потерянно качая головой, беззвучно шептала:

— Шо вы наробили, шо вы наробили…

Она не знала, что именно произошло, но догадывалась: стряслось что-то непоправимое, если по ее дому ударили пулеметы.

— Сидите и не пикните! — погрозилась кулаком на печку и пошла в светлицу.

Она хотела посмотреть, что делается на улице. Подойдя к окну, заглянула в узкую щель между ставнями и отшатнулась. Перед домом горела немецкая машина, вокруг нее суетились солдаты, кидая в огонь землю лопатами, ведрами, пытаясь сбить с брони зеленое пламя…

— Сохрани и помилуй! — только и успела прошептать Настасья Яковлевна. Ее губы свела холодная судорога: было слышно, как плескали бензин по стенам хаты, как шуршали соломой, обкладывая хату вокруг. «Последний стожок разворошили!» — пожалела она, ясно понимая, что не об этом надо сейчас беспокоиться.

В сухом декабрьском воздухе споро полыхнуло пламя, охватывая все постройки разом. Прямой высокий огонь, облизывая стены, поднялся до застрех, проник на чердак. Пожираемые огнем, трещали старые стропила. Не выдержав тяжести черепичной крыши, они рухнули разом. Хата вдруг сделалась низкой и убогой, словно землянка.

Соседи, боясь приблизиться, стояли каждый в своем огороде, в ужасе глядя широко раскрытыми глазами на корчившуюся в огне Балябину хату.

Настя долго не могла найти себя. Горячий чад давил ей горло, обжигал глаза. Ступая по-пьяному, направилась в сени, попыталась открыть дверь, но дверь подперли снаружи. Вернулась в светлицу, хотела вынуть чеку, которой закладывается шкворень ставни, но раскаленная чека успела прикипеть к шкворню, не поддавалась, опаляла пальцы. По окну секанули из автомата. Настя поняла: выхода нету.

— Як же дети? — почти вскрикнула и метнулась в кухню.

Зеленый дым густо окутал печь не разглядеть печи. Настя влезла на лежанку, протянула руку вперед, нащупала овчину.

— Хлопчики, где вы?

— Туточки, баушко, — ответили глухо.

— Вставайте, будем от пожару ховаться! — Голос ее звучал ровно, уверенно. Детям передалось ее спокойствие.

— Куда ховаться, баушко?

— А погреб забыли?

— Погреб?

— Ну да! Вставайте. — Подгребла к себе одного и другого. — Охрим Тарасович ладился было копать на дворе. Не, кажу, копай в кухне. — Свободной левой рукой показала вниз, на вделанную в пол деревянную ляду, прикрывающую погреб. — Заторопила: — Вставайте, хлопчики! Скоренько, мои голубята, скоренько. А то огонь, бачите, як пече, дымом очи выедае.

Она сгребла их себе под мышки (где и сила нашлась!), спустилась с лежанки. Открыв крышку погреба, сошла с ними по земляным ступенькам вниз, посадила их в углу, прямо на кочаны капусты, прижимаясь к ним грудью, прикрывая их плечами, шептала утешительно:

— Ах вы, мои гайдамаки неслухняные… гайдамаки мои хорошие… гайдамаки родные…

8

До Лисьего Носа Антон добрался на барже. До Ленинграда доехал на попутной машине. Он давно задумал побывать в Василеостровском районе. Ему хотелось заглянуть в тот угловой краснокирпичный дом, в котором жили мать и отец Лотохина, — командир о них много рассказывал. Антон считал, что, кроме него, никто этого сделать не сможет. Штурман эсминца, самый близкий товарищ Вячеслава Семеновича, погиб вместе с кораблем. Капитан-лейтенант Гасанов оставался на острове. Где он сейчас, что с ним — неизвестно. Тима Бестужев и Петро Бахмут ушли на катерах на Ханко. Да и попав в Ленинград, догадаются ли сходить? Конопля бы навестил стариков Лотохиных, но где он? Вот и решил Антон, что, кроме него, навестить больше некому. И гостинцы приготовил: банку консервов да хромовые ботинки, совсем новые, всего несколько раз надеванные. Понимал, что по нынешним временам самым дорогим гостинцем была бы торба сухарей: голодают ведь люди, весь Ленинград истощал, но чего нет, того нет. Флот тоже на блокадном довольствии находится, так что хлебом не особенно разживешься.