Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 41)

Антон теперь катерник. Пусть не на «охотнике», на торпедном, но все равно на катере. Тоже: и швец, и жнец, и на дуде игрец. Команда — раз-два и обчелся. Рабочих рук мало. Вот и достается боцману — «огребает полундру». На берегу — всем обеспечь, содержи катер в ажуре. В море — прикипай к пулемету и гляди во все «гляделки». Хорошо, командир звена лихой мужик попался. Лейтенант Богорай. С таким не заскучаешь. Это он взял Антона с острова, считай, умыкнул у Гасанова. Сперва попросил только на один выход, временно заменить боцмана, которого потерял накануне. Взял Антона на малое время, а задержал надолго. Когда пришел приказ эвакуировать гарнизоны с Моонзундских островов, Антон понял, что возвращаться ему на прежнее место нет смысла.

Прижился Баляба на новом корабле. И на Ханко пришлось сходить, и на Гогланде побывать. В последнее время базировались на Левенсаари, по финским шхерам рыскали. Немецкие караваны уже в море опасались выходить, так Богорай их в укрытиях выискивал. Отчаянный мужик. Сам он из оренбургских казаков. Говорит, катерники конникам — прямая родня, и там, и здесь — схожий аллюр. Богорай сух телом, невысок ростом. Чуб черный, густой, непокорный — все из-под фуражки выбивается. Глаза темно-карие, с зеркалящими зрачками. И усы у Богорая заметные: казацкого рисунка. Хозяин то и дело подбивает их концы вверх, чтобы в лице больше лихости было. На командире американская, черной кожи, меховая куртка на молниях, кожаные меховые брюки, болотные сапоги. Да и все катерники тепло одеты. Только с той разницей, что куртки да брюки не хромом покрыты, а плотной, водонепроницаемой защитного цвета тканью. Вся эта одежда получена по ленд-лизу.

Богорай вовсе не похож на Лотохина. Но тоже пришелся по душе Антону. Где ему, Балябе, лучше: на эскадренном миноносце или на торпедном катере? Спроси — не ответит. Лотохина Вячеслава Семеновича, конечно, не забывал, да и вряд ли когда забудет.

Антон спрыгнул с полуторки на Кировском проспекте, как раз напротив Малой Посадской. Спустился вниз. Пересек сад, вышел на мост, что через Малую Невку переброшен. Его охватило ледяным ветром. Застегнул ворот шинели на крючок, подтянул потуже ремень, разгладил складки, протер рукавом потускневшую бляху, придавил зубами на всякий случай ленточки бескозырки. Зажимая под левым локтем сверток с гостинцами, угнув против ветра голову, широко зашагал в сторону Васильевского острова.

Город был необычно тих и пустынен. Только где-то вдали постукивали орудия, доносился еле слышный шум самолетов. Морозный воздух — сухой и прозрачный. Полдневное низкое солнце светило холодно и скупо, его лучи скользнули по воде, по домам, вода в реке зыбилась крупной болотного цвета зыбью.

Войдя в подворотню, Антон пересек двор, поднялся на третий этаж, долго стучал кулаком по белой металлической ручке двери. Стукнул несколько раз носком ботинка. Дверь бесшумно отворилась. Перед Антоном стояла рослая молодая женщина в длинном стеганом халате. Темная шаль, глубоко запавшие глаза и особенно чернота под ними сильно старили ее. Женщина пригласила:

— Да, да, проходите.

В комнате было холодно, потому неуютно, неприветливо.

Женщина усадила его на диван, накинула себе на плечи шерстяное одеяло.

— Коченею! — призналась с еле заметной улыбкой.

Антон снял бескозырку, положил ее на колени рядом с газетным свертком. Он не знал, о чем говорить с этой женщиной.

— Хотел проведать стариков. Отцу Вячеслава Семеновича думал сказать…

— Что? — встрепенулась женщина.

— Про сына.

— Семена Афанасьевича нет в живых. Их управление разбомбило, — сообщила она нервной скороговоркой.

— А мать?.. — спросил с надеждой.

Женщина укуталась теплее, еле слышно сказала:

— В прошлом месяце похоронила.

— Не знал, — протянул растерянно Антон. — Думал, приеду, скажу…

— Что?.. — снова перебила его женщина, настороженно следившая за каждым его словом.

— Про командира нашего…

— Мы извещение получили.

— Получили? — удивился Баляба.

— Штаб флота сообщил о его гибели.

— Так он, выходит, погиб?.. Я считал… — Антон замялся. — Может, думаю, как другие, выплыл. Там катеров много подходило — и немецких, и наших. Может, думаю, кто подобрал.

Женщина почти вскрикнула, подавшись к Антону:

— О чем вы говорите? Кто подобрал?

Антон вроде бы размышлял сам с собою:

— И гидросамолеты садились, и тральцы ходили… Недавно трюмного электрика встретил на базе подплава. Говорит, его спас рыбак, к нашим переправил… Человека утопить не так-то просто, — заключил уже уверенно. Он сам начал проникаться мыслью о том, что все возможно, что пройдет время, и многое выяснится, кое-кто еще объявится.

— Думаете?

Она так посмотрела на Антона, что ему сделалось не по себе, даже пожалел: «Зачем наобещал столько?» Смелея, наконец спросил:

— Кем ему доводитесь? — Знал, что ни сестры, ни близкой родственницы у Лотохина нет.

— Жена… — неуверенно промолвила собеседница, зябко двигая плечами.

Антон удивленно посмотрел ей в глубоко запавшие глаза.

— Лера… — назвалась, тут же поправившись: — Калерия Силовна… — Показалось, она даже порозовела от смущения.

«Таки женился, — подумал Антон, — а на корабле все считали командира холостым». Баляба ничего не слышал об этой женщине, не знал ее. Не знал, да и не мог знать, что еще до получения похоронки Лера перешла жить в этот дом, чтобы как-то поддержать занедужившую мать Лотохина.

— Ось вам, — протянул ей сверток.

— Что это?

— Гостинец. Матросы просили передать, — зачем-то свалил все на матросов. Видимо, опасался, что Калерия Силовна откажется от принесенного. Но она не отказалась. Положив ей на колени сверток, Антон заторопился.

— Так скоро? — удивилась, но не стала задерживать.

— В Гостиный надо заглянуть, — сказал на всякий случай Антон первое, что пришло в голову, хотя никаких дел у него там не было, да и не могло быть: магазины Гостиного двора были закрыты.

На подвернувшейся грузовой трамвайной платформе он переехал на Петроградскую сторону, добрался до скрещения Литейного и Невского проспекта. Не обманул-таки Калерию Силовну: вот и Гостиный двор. Когда-то людный и тесный, он выглядел сейчас покинуто. На противоположной стороне Невского проспекта — остановка трамвая с кучкой людей, — трамваи ходят редко.

Солнце уже откатилось далеко на запад, в кронштадтскую сторону, низко зависнув над заливом, словно огромная осветительная ракета. Рудые холодные его лучи ложились по верхам зданий, они уже не высвечивали проезжую часть проспекта. Окна верхних этажей, исполосованные, как, впрочем, и все ленинградские окна, бумажными перекрестными наклейками, горели, словно подожженные изнутри. Нижние этажи проспекта находились в предвечерней синеватой тени, словно погруженные в воду. Казалось, весь Невский медленно наполняется водой, опускается на глубину, будто подорвавшееся на мине судно.

Заслышав тевканье пуль или жестяное фурчание снарядов, Антон тут же падал ничком на землю. Привычка. И на Моонзундских островах, и на Ханко, и в Кронштадте — где бы его ни заставал обстрел, он всегда ложился ниц. Он даже не понял, что его толкнуло в этот раз. Воя снаряда он еще не расслышал, не мог расслышать. Но уже упал. Прямо здесь на панели, у Гостиного двора. Одновременно с его падением разорвался снаряд на той стороне проспекта, на опасной при обстреле стороне. Взрыв, отметил Антон, был мало похожим на взрывы снарядов в море. Он был сухим, трескучим, ничем не приглушенным. Ни белого столба, ни кипения вокруг. Только резко-желтоватая вспышка-блиц, дымный, оторванный от основы взрыва грибок, как бы сам по себе возникший. И будто сама по себе вдруг высыпавшаяся, зияющая черным провалом витрина да исходящие еле заметной розовой пыльцой глубокие кирпичные раны на стене дома. Позже, через какое-то время, увидел лежащих на панели и на асфальте проезжей части людей. Вскочил на ноги, кинулся прямиком на ту сторону.

Запоздало заговорил репродуктор, отсчитывающий до этого глухие удары метронома. Зычным мужским голосом сказал:

— Граждане, противник начинает артиллерийский обстрел города. Необходимо срочно уйти в укрытия.

На панели Антон заметил лежащую девочку. Как все ленинградки, она была закутана пуховым платком. Платок перекрещивался на груди, концы его уходили за спину, где были связаны узлом. Это ее старило. Девочка лежала неестественно прямо. Руки вытянулись по швам. В правой руке зажата синяя авоська. Девочка смотрела вверх широко открытыми спокойными глазами, будто недоумевая, зачем над ней склоняются люди. Ее ноги, до самых валенок, были прикрыты полами длинного темно-коричневого пальто. Антон опустился возле нее на колени, подсовывая руки под плечи и под ноги, попытался ее поднять. Но девочка спокойно запротестовала:

— Дядя, зачем вы меня трогаете? Не надо меня трогать, у меня перебиты ноги. Сейчас подойдет карета «скорой помощи» — она меня и возьмет.

В ее словах было столько взрослой мудрости, чувствовалось столько блокадного спокойного опыта, что Антон ужаснулся. Он послушно высвободил руки. Правая его кисть была отемнена густой кровью.

Глядя неподвижными глазами вверх, все тем же ровным голосом, обращаясь к кому-то, девочка спросила:

— Тетя, вы вызвали карету «скорой помощи»?

Антон вместо тети поспешил успокоить девочку: