Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 43)

Прежде чем вступить в драку, надо себя взвинтить, разозлить, тогда яростней дерешься. Так он и поступил.

Катера легли на правый борт. Словно стальные острые коньки на льду, счесав белопенную густую стружку, произвели разворот, выровняли борта. А еще они были похожи на вспугнутых молодых чирят, которые, едва приподняв крылья, не поплыли, а побежали по воде, густо перебирая сильными невидимыми лапками.

Скалы поднимались над водой высоко, отвесно. Кое-где на прямых стенах, еле заметные на фоне зеленоватого неба, метелками вставали сосны. Шхеры двоились, троились, делали крутые повороты, образовывали тупиковые плесы. Здесь, как в лабиринте, не мудрено было и заплутать.

— Держаться кучнее! — передал Богорай по рации на катера. — Убавить ход! — И через минуту новая команда: — Глуши моторы!

Ночь темнела, сгущалась. Звезды проступали ярче, гуще, крупнее. Но от их мерцания видимости нисколько не прибавилось.

В лагуне, раскинувшейся слева, отстаивались суда. Отдав якоря, они замерли в серой темноте, похожие на обломки скал, упавших в воду.

— Командир, глянь сюда! — холодным шепотом нарушил тишину Антон Баляба.

— Вижу, — коротко и тихо ответил Богорай. Передал на катера: — Подходить вплотную. Торпеды зря не тратить. По одной на судно. Бить наверняка.

Даже не верилось в столь счастливую находку. Что же заставило заглянуть именно сюда? Какое непонятное чувство привело в это укрытие? Или это обыкновенная случайность? От охватившего чувства хотелось заорать, прокричаться, прогоняя ледяной озноб в горле.

Катера Богорая противник принял за свои. Стал запрашивать позывные.

— Салаги, в кровяную печенку!.. Топи, не жалей!..

На караване спохватились, но поздновато. Разрозненно и беспорядочно оттуда ударили пушки малого калибра. Застрочили трассирующими пулеметы.

Богорай выбирал добычу покрупнее.

— Баляба! — старался он перекричать шум моторов, что плохо ему удавалось.

Антон не разбирал слов, но понимал его жесты.

— Слухаю!

— Боезапас зря не тратить!

— Я и так мовчу!

— Помалкивай покуда-а-а!..

Катера носились у самых бортов, находясь в мертвой, не простреливаемой зоне.

— Левая, пли! — даже голос сорвал командир.

Торпеда выскользнула за корму. Чуть замешкавшись, словно давая катеру возможность увернуться в сторону, она медленно двинулась вперед. Взрыв поднялся высоким оранжевым кустом. Он был оглушительно трескучим и, показалось, затяжным. Было слышно, с каким тоскливым скрежетом поролось железо, расщеплялись пласты воды. Соседний транспорт, атакованный катером, следовавшим за Богораем, лег на борт, уткнулся оборванным носом в ровную гладь воды. Атаковал и третий катер. Промаха не было. В таком положении он исключался. Антон заметил, как огромная по длине низкобортная самоходка, снявшись с якоря, постучала к выходу из шхеры.

— Командир! Бачишь, удирает!

— Вижу, вижу! Лево руля!

Приблизясь, выстрелили правую торпеду, уклонив катер влево. Взрыва не последовало. Богорай понял, что дал маху, что самоходка плоскодонная, и торпеда прошла под днищем, истрачена впустую. Как же он клюнул на дешевую наживку, зачем ему самоходка, когда есть достойнее цели.

— Ах, поджарая собака!.. Боцман, подожги ее, стерву!

— Есть, товарищ командир! — Антон с нетерпением дожидался нужного часа.

Со смачным хряском оттянул он затвор, схватился за ручки пулемета, влепив большие пальцы в гашетку. Огненно-белые полосы застегали по бортам самоходки, скользнули по палубе, обожгли рубку. Когда над палубой, вернее, над разносплетением трубопроводов подпрыгнул синий пока еще робкий огонь, командир приказал отходить подальше. Но не успел катер лечь на обратный курс, как его обдало знойным порывом. Показалось, даже подтолкнуло в корму, отбросило вперед по ходу. Танкера не было видно, только высокий, широко расплывшийся по бухте оранжевый огонь вставал сплошной стеной.

Командир звена понял: время уходить, могут захлопнуть выходы, или, как он любит выражаться, «прищучить», а потому передал на звено: «Следовать за мной!»

Выйдя в залив, заметили, скорее расслышали в сгустившейся ночной темноте катера. Они приближались двумя независимыми колоннами. Похоже было, на разных базах принят сигнал о помощи. Базы не замедлили ее выслать. Колонны финских катеров (в этих водах обычно несут службу финские) приближались под углом. Катера Богорая оказывались на острие угла.

— Боцман, замечаешь вилку?

— Бачу!

— Может, проскочим, не вступая в драку. У них катера сторожевые, ход не тот, что у наших, торпедных. Уйдем! — Он обратился к командиру катера: — Уйдем?

— Точно, товарищ лейтенант.

— Как пить дать! — согласился Антон. Но тут же в его голове мелькнуло что-то странное, отчаянное, короткое, вроде вспышки огня. Даже не мысль, а только желание. Желание полоснуть и вправо и влево, по тем и по другим, по обеим колоннам катеров, и уйти. Пусть сами разбираются, кто в кого стрелял. Но как все это объяснить командиру звена? Не поймет с ходу, не разрешит, и момент будет упущен. — Дозволь полоснуть! — обратился к Богораю.

— Ни за какие деньги! Ты что?!

— Стравим их, науськаем один на другого, а сами наутек!

Богорай был из тех людей, которые схватывают все на лету.

— Руби!

Балябин пулемет дал короткую очередь по правой колонне. Затем полоснул по левой. И замолк. Провокация, похоже, состоялась. Справа и слева, почти одновременно, вспыхнули орудийные выстрелы. По вспышкам обе колонны засекли друг друга. Приняв каждая другую за неприятеля, открыли артиллерийскую дуэль. Антон был счастлив тем непередаваемо славным счастьем, которое именуется военной удачей…

Командир катера, не выпуская штурвала из рук, подался корпусом к Богораю, показал назад крупными выпученными глазами, крикнул:

— Боцман убит!

— Что?! — Богорай, придерживаясь за стенку рубки, прошел к пулеметному гнезду, из которого вывешивался Антон, приподнял его за плечи. Баляба глухо застонал, с усилием разлепил веки. — Боцман, что с тобой?

— Под лопатку… — морщась, прошептал Антон.

Подоспевший на подмогу Каро Азатьян вместе с Богораем волоком втащили Балябу в рубку, спустили вниз, в тесный отсек, уложили на палубу.

— Потерпи, друг, в минуту перевяжем!

Каро с Бахмутом сняли с Антона куртку, стащили через голову суконку и, разрезав на спине тельняшку, начали прикладывать тампоны к обильно сочащейся кровью глубокой рваной ране.

10

Над подсохшим Мариупольским шляхом висел жаворонок. Трещал, высвистывал, купаясь в солнце. Он был невидимым. Паня сколько раз вскидывала голову, прижмуривалась, искала озорного певуна, но так и не могла найти. Глаза ее слезились от яркого света, от вешнего ветра, в них появлялась резь. И Паня опускала голову, понуро шла дальше. Жаворонок висел над ней, не отступаясь. Растворившись в дымчато-голубом воздухе, он преследовал Паню, пел ей песни, на минуту не оставляя одну. Одинокая, она была благодарна жаворонку. Впрочем, не совсем одинокая. На руках у нее, спеленатый старым застиранным платьем, завернутый в фуфайку, ворошился ребенок, ее сын, ее первенец, появившийся на свет в лихую годину. Паня прижимала его к груди, чувствуя его малейшие движения, ловя его посапывание, — и радостно светящиеся ее глаза наливались тоской и слезами. Сына она пока никак не назвала, терялась в именах, перебирая их, примеряя и не находя ничего подходящего. Если бы Антон, если бы спросить его, узнать его желание! Но Антона нет. Где он там? Живой или убитый? Может, утонул в своем далеком море? Если нет его, если погиб — тогда как же быть Пане, как же быть сыну?.. Без Антона она себя не мыслила.

Она ушла в отступление с гуртом телят. Свекруха Настя просила не ходить, богом молила.

— Як же ты будешь, тяжелая, по чужим углам слоняться?

— Свет не без добрых людей, мамо. Иду со своими девчатами, помогут в случае чего. Мужики будут вести снаряженные подводы. Считайте, колхозом двинемся. Не одна…

По теплу, по свободе, осенней светлой степью пошли на восток, в сторону Ростова. Миновали Мариуполь и села греческие, миновали слободы и хутора, что под Таганрогом раскинуты. Но до Ростова не дотянула. Тошнить начало, в теле жар появился, голову застелила дурнота. Ноги разом обмякли, отказали. Присела на обочине и встать уже не смогла. Девчата взяли на руки, отнесли на бричку, положили на торбы с провизией, прикрыли кожухом. А тут еще новое горе. Немец самолетами начал докучать. Строчит по гурту из пулемета, калечит малую скотину, коняку застрелил, что в переднюю бричку была запряжена. Разбегаются по полю телята — не собрать до гурту.

Паня равнодушно глядела в белесое, повитое высокими прозрачными облачками небо. Она уже ни о чем не думала, ни о чем не жалела. И только когда чувствовала толчки в животе — упругие удары под самое сердце, снова оживала, кусала иссохшие губы, кривя их в счастливой и горькой усмешке.

Оставили Паню в небольшой слободе неподалеку от Ростова. Повезли было прямо в больницу, но там пусто, уже успели эвакуироваться. Пришлось ходить по дворам, просить, чтобы взяли хворую на время.

А кто возьмет? Кому охота в такую пору брать обузу на руки? Но отыскалась добрая душа. Одинокая тетка согласилась приютить, только и плату тут же попросила: кормить же, поить хворую чем-то надо. Свалили ей с воза торбу муки, узел с пшеном. Три шматка сала положили, хлеба печеного две буханки, соли в тряпочку отсыпали. Словом, снабдили, чем могли.