Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 38)
— Ось тут, — он повернулся назад, указал рукой на кладбище, — покоится ваш дорогой татко, незабвенный Денис Омельянович, который, извиняйте на слове, утирал вам сопельки, уму-разуму учил. Ось тут, — повернулся к Федосии Федоровне, — ваша мамка, дорогая наша колхозная труженица, ваши близкие родичи и знакомые. А вон там, — кивнул на лесок, — ваша первая колгоспная работа. Оттуда вы и взлетели…
Он недокончил. Его, казалось бы, нескладную и такую неуместную на торжественном митинге речь, прервала сама Полина. Она растроганно кинулась к дядьке Евграфу Мостовому, обхватила его за шею, прижалась мокрыми от слез, теплыми губами к его чисто выбритой щеке. Собравшиеся грохнули в ладони, женщины поднесли к глазам кончики платков, мужчины прокашливались: что-то подавливало, поцарапывало в горле.
Волноваха огладил пиджак, толкнул локтем Кузьменку, у которого тоже растроганно заблестели глаза, неодобрительно заметил о председателе митинга:
— Цицерон!
Полина перевесилась через борт трибуны, сорвавшимся голосом прокричала:
— Дорогие мои земляки!.. Любые мои новоспасчане! Та як же вас не найти, як же у вас не сесть, если я тут и родилась, и крестилась… — Оглядев всех, добавила: — Телят пасла возле этих ветряков! — еще и кулаком взмахнула. Толпа загудела снова. Снова всполохнулись дружные хлопки ладоней. Полина продолжала: — В сентябре, когда я летела вместе со своими товаришками-подругами Валентиной Гризодубовой и Мариной Расковой на Дальний Восток, я тоже думала о вас, о своей родине думала. Наша красавица машина так и называлась: «Родина». Она несла нас шесть с половиной тысяч километров без посадки! Двадцать шесть с половиной часов беспрерывного полета. — Полина сняла шлем, поправила волосы, взмахнула шлемом, зажатым в руке. — Так спасибо же нашей могучей, необъятной стране, товарищи, что она дала нам такие крылья, подняла нас так высоко!
Предвечерняя степь дышала легким осенним холодком.
5
На службу Антон Баляба уходил женатым.
Когда была получена повестка Бердянского военкомата, он не раздумывая поехал на эмтээсовской полуторке в Кенгес, посадил Паню в машину, кинул в кузов ее нехитрый скарб, поместил туда же ее младших братишек-близнецов Коляшку и Серого, забил досками окна и двери окончательно осиротевшего Паниного дома (отец и мать Пани умерли года два тому назад), вернулся в Новоспасовку.
Секретарь сельского Совета Пилип Кондратович, по прозвищу Сухоручко, потерев щетинистый подбородок, спокойно заявил:
— Расписать не могу. Правов таких нету, чтобы незнакомую гражданку с новоспасовским жителем венчать.
Антон удивился:
— Чи вы не знаете? Це ж Паня из Кенгеса.
— Нехай будет хоть из самого Катеринослава, а раз правов нету, шо я зроблю?
Сухоручко считал разговор законченным. Он захлопнул объемистую книгу с наклеенным квадратом, где по белому полю синими чернилами старательно выведены неимоверно чужие, отдающие холодом и архивной пылью слова: «Акты гражданского состояния».
— Нужна справка: кто такая, откуда, чем занимается, — милостиво добавил секретарь.
— Дядько Евграф тут? — упавшим голосом спросил Антон о Мостовом.
— Председателя нету. Нужна справка.
Пришлось снова ехать в Кенгес.
И все-таки их расписали. Выйдя из-за стола, Сухоручко протянул Балябе узкую ладонь.
— Антон Охримович, я дуже радый за вас! — Подав руку зарозовевшейся Пане, продолжил поздравления: — И за вас, Прасковья Герасимовна. — Чуть растянув тонкие губы в улыбке, прищурив и без того узкие желтоватые глаза, шутливо добавил: — Паня из Кенгеса!
Многие тогда девчата позавидовали: такого парня подцепила кенгесчанка! Сама-то путного слова не стоит. Тоненькая, как только не переломится? Коротко стриженная, волосы желтые, точно кудель. Глазенки серые, как воробьиные яички. А он ростом ладный, лицом чистый. Особенно брови его красят: густые, сросшиеся на переносье, тяжелым карнизом нависают над впалыми глазами, синими до темноты.
Настасью Яковлевну — мать Антона — будто вдруг подменили. Не то ревность ей сознание затмила, не то еще что-то на нее нашло? Сухо поджимая губы, вымученно ухмылялась, то и дело повторяя:
— Дождались невесточки в хату, хвала сыночку!
На вопрос мужа Охрима:
— Чем она не такая?
Отвечала:
— Всем такая! Мало ему Новоспасовки, в Кенгес полез, кацапку приволок! — добавляла, окончательно теряя себя, Настасья Яковлевна.
— Ты того… мели, да не замеливайся! — бледнел скулами Охрим Тарасович. — Де-ле-гатка! — выдыхал врастяжку.
Настя спохватывалась, оправдывалась. А на другой день все начиналось сначала.
— Не обижай невестку, в останний раз говорю! — выходил из себя Охрим.
— Фи, цаца из Кенгеса! Поставь ее в святой угол и крестись, если она тебе так люба.
— Свихнулась баба, ей-бо, свихнулась! Вот невыкопанное лихо, — сокрушался Охрим.
Невестка отмалчивалась. Можно было только удивляться, откуда у нее столько выдержки, покорности. Словно виноватая, отступала в сторонку, держалась незаметно в новом дому. Не верила Паня в свое счастье, оно казалось ей каким-то поспешным, ненастоящим.
И еще огорчалась она из-за своих братьев-близнецов. Коля и Сережа явились на подворье Балябы как домой. Они запросто обносили поздние груши, набивая ими пазуху. А то лазали по приставной ветхой лестнице на чердак, топтались там, словно домовые, затевали такую возню, что штукатурка с потолка сыпалась. Случалось, сидели там и молча, нанося Балябам не меньший убыток: мелкие проворные их зубы по-мышиному точили сушеные абрикосы, яблоки или вишни, что хранились в торбах, подвешенных на перекладинах стропил.
Настасья Яковлевна брала в руки лозину, грозилась, стоя у лестницы:
— А ну вылазьте, шахаи окаянные!
Коляшка и Серый кубарем скатывались вниз. Растерянная от непредвиденно проворного их спуска, Настасья Яковлевна не успевала ни одного стегануть прутом. Ей оставалось только сокрушаться:
— Вот наказание господне, послал бог родственников! За что мне такая кара?
Охрим и тут вступал с ней в суперечку:
— Нехай хлопчики побалуются сушкой! Чи тебе жалко?
— Если бы они ели, идолы, а то ведь только гайнуют, добро переводят.
Расстроенная вконец Паня подзывала братишек, отвешивала подзатыльники, приказывала, чтобы сгинули и на глаза больше не показывались. Но все напрасно. Проходил час, второй — и уже трещали ветви в саду, клубилась чердачная пыль.
— Чистая саранча! Ну, погодите, найду на вас управу! — лютовала Настасья Яковлевна, перенося свой гнев на невестку.
Материнская ревность сделала Настю на себя не похожей, озлобила сердце, затмила разум. Никто бы раньше не поверил, что наступит время, когда и о Насте можно будет сказать, как о многих других свекровях: «Свекровь попортит кровь». А вот настало.
Паня начинала подумывать о том, чтобы вернуться домой. Одиноко и неприютно стало ей у Баляб после Антонова ухода на службу…
6
К вечеру загудели глухим гудом вершины в бору. Солнце садилось за темную стену туч, расплывшись бесформенным кровяным пятном. Похолодало вдруг, потянуло понизу сырым знобким сквозняком. Гасанов забеспокоился. Его тревожило то, что на двадцать три человека команды выделили только семь винтовок.
— Друг мой, и то слава богу. На иных батареях поменьше. Про запас держал, — тебе все отдал. Место твое, как бы сказать, на самом юру, что ли. Ну, ты ж не маленький, сам видишь, на тебя попрут в первую голову, — одновременно и уговаривал, и предупреждал полковник. — Обойдись, милок, до рукопашной не допускай, топи их подальше от берега.
К орудиям из каземата был подан запас снарядов и зарядов. На первое время хватит. Если же затянется перестрелка — подносчикам придется туго. Капитан-лейтенант Георгий Гасанов понимал, что немцы в ясный штиль не полезут. А вот если заволочет и небо и море хмурью — тогда жди. Понимал и то, что катерам и шлюпкам с десантом трудно будет прибиться к берегу в такую погоду. Но, как говорится, выбирай зло, которое поменьше.
Еще днем, при ясной погоде, продымило по горизонту какое-то судно. Хотели было поймать на прицел, но капитан-лейтенант сдержался. Провоцируют, подумал. По выстрелам засекут батарею, затем кинут на нее «юнкерсы».
И кинули. Самолеты налетели густо, отбомбились беспорядочно, не причинив вреда. После их налета еще долго плавали поднятые взрывами дымы между стволами сосен и елей. Приторно пахло тротилом и потревоженной хвоей.
На рассвете все были подняты по тревоге. Дозорные катера донесли о том, что к острову приближаются суда с десантом и что ведет их миноносец с немалой охраной тральщиков и катеров. Миноносец лег в дрейф, стал выжидать огня батарей в отдалении. Десантные баржи и катера пошли к берегу. Их кидало на крупной волне, качало вниз-вверх. У наводчиков слезились глаза от напряжения. Они то и дело теряли цели. Когда марсовый сигнальщик, что на сосне, передал расстояние, Гасанов приказал зарядить орудия. Антон Баляба бережно положил первый снаряд в лоток. Его подали в казенную часть. Замок неслышно задраили. Ствол орудия, крашенный серой корабельной краской, задираясь все выше, поваживал слегка по сторонам, вместе с башней, словно обнюхивая все вокруг, искал цель. Цель запрыгала в скрещении нитей прицела живым темным пятном. Остановилась.
— Огонь!
Показалось, треснули стволы всех сосен, что стояли вокруг. Все валуны, сорвавшись с обрыва, с грохотом упали в воду. Баляба оглох с первого выстрела. Зевая открытым ртом, подавал снаряд за снарядом. Ловко приноровился скатывать их левой рукой со стеллажа, подхватывать правой, согнутой в локте. Он не видел моря, не видел цели. Не знал, куда ложатся его снаряды, он только подавал их, подавал, подавал. Ему сделалось нестерпимо жарко. Пот щемил глаза, повисал каплями на бровях, крупно капал с подбородка. Командир орудия, главный старшина, тронул его за плечо: