Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 37)

Антон вскочил на колени, глядя на поглупевшее от счастья лицо Гасанова, подумал: «Неужели перемога?»

Он опустился на матрац, привалившись спиной к стене, сидел полузакрыв глаза. Ему виделись огромные черные тени медленно движущихся в пегом предутреннем небе самолетов. От их мощного рокота ощущалось холодновато-радостное подрагивание в груди. Дальний полет!.. Вспомнилась Полина Осипенко. Не на такой ли машине она перелетала когда-то, считай, через всю страну?.. Память услужливо воскресила событие двухлетней давности…

Старые, заброшенные, давно не мелющие ветряки, увидя приближающиеся самолеты, казалось, пришли в оживление: залопотали изгнившей парусиной крыльев, заскрипели деревянными суставами. Их замшелые бока, облитые скуповатым осенним солнцем, выглядели слегка позолоченными. Под ветряками, у их каменных оснований, грудился народ, фыркали лошади, постукивали ступицами колес брички, дрожки, тачанки, бедарки. На борту сельповской полуторки, в белом кокошнике суетилась Варя, дочь Косого, нынешнего председателя Ольгинской артели. Она открывала бутылки «ситро», отвешивала конфеты, продавала смуглые пряники, облитые белой сладкой полудой. Как бы соревнуясь с сестрой, вела торговлю и Мотя. На ней голубое платье с длинными рукавами, накрахмаленный, как у официантки, куцый передник без лямочек. Он пристегнут к платью чуть ниже грудного выреза заметной брошью «Майский жук». Мотя стояла у двух невысоких бочек, расширяющихся кверху, по-местному сказать, у шаплыков. В шаплыках — навалом мутно-пузырчатый, с впаянными янтарными соломинками, прошлогодний лед. А во льду — светло-алюминиевые бидоны с мороженым разной подкраски: кремовой, розовой, шоколадно-коричневой, — и просто белое. Мотя нарумяненная, с ярко крашенными губами, старалась быть веселой, приветливой. Только глаза ее выдавали — напряженно-беспокойные. Она долго и настойчиво искала взглядом Йосыпа. Найдя, вздохнула, побледнев широковатыми скулами. Йосып, поставив ногу на ступеньку дрожек, разговаривал с Миколкой Солонским, помахивая коротковатым кнутиком. Микола чему-то смеялся, потряхивая лохматыми кудрями огромной головы.

Между ветряков поставили фанерную трибуну. Кочевала эта трибуна повсюду, где собирался народ, устраивались митинги. Ее, легкую, перевозную, можно было видеть и у сельсовета, и на просторном дворе МТС, и у школы-десятилетки, и у конторы колхоза. Теперь привезли сюда, к старым ветрякам, на так называемый аэродром. Возле нее собирались представители колхозов и другое начальство. Выделялась высокая, седая до белизны, голова директора МТС Потапа Александровича Кузьменки, разговаривавшего с председателем райпотребсоюза Сероштаном. Заметно постаревший Сероштан казался суше, чем был прежде, и выше ростом. Вместо привычного белополотняного костюма на нем ладно сидел черный глухой френч с четырьмя накладными карманами: два наверху, два внизу. Такого же, как и френч, черного сукна брюки. Вместо сапог на ногах поблескивали слегка припылившиеся хромовые ботинки. В руках он держал темную фуражку. Только бритая до свечения кожи голова оставалась по-прежнему знакомой, неизменной.

Секретарь райкома Волноваха выглядел возбужденней других. Привстав на ступеньку крыла своей новой машины, лаково-черной «эмки», держась правой рукой за приоткрытую дверцу, левую приложив козырьком ко лбу, изрытому глубокими морщинами, он смотрел в небо. Там, на западной его стороне, из-за Кенгесской горы, показались два самолета. Звука их моторов не было слышно. Зато сами виделись четко, словно впаянные в голубую эмаль неба. Волноваха легко спрыгнул на землю, пружинисто подошел к собравшимся у трибуны.

— Летят!

Его возбуждение передалось другим. Все засуетились, начали одергиваться, отряхивать пыль с фуражек и пиджаков, прокашливаться в кулаки, как перед большим и важным разговором.

«Эмка» Волновахи примчалась к ветрякам, считай, первой. Как только позвонили из Запорожья: «Через два часа вылетают!», он тут же сбежал вниз, во двор, сел в машину рядом с шофером Витей, мелкорослым рыже-веснушчатым, к тому же курносым пареньком, — приказал:

— Дави!

Витя «даванул» так, что минут через тридцать были уже в Новоспасовке. Перед их приездом у ветряков стояла только полуторка сельпо. Затем уже потянулись подводы, густо набитые народом. Подводы прибывали целыми станицами-вереницами: петровщане, николаевцы, андреевцы. Приехали Кенгес, Берестовое, Андровка, Красное Поле. На передних бричках обязательно флаги, плакаты и, конечно, гармонисты с заливистыми хромками, да баянисты с басовито гудящими баянами. Звонкие трензеля, бубны, барабаны — само собою. Приезжие спрыгивали у ветряков на землю, делая неловкие пробежки, разминая пересиженные, затекшие ноги. На темном фоне дощатого ветряка ярко горел кумачовый лозунг, светя белыми крупными буквами. Он гласил: «Привет славной землячке — летчице, Герою Советского Союза Полине Денисовне Осипенко!»

Расцвел старый выгон, помолодел — запестрел, заволновался. Гам поднялся вровень с ветряками. Ярмарочно-широкое людское море затопило все пространство аэродрома. Но вот послышались милицейские свистки, гуд спортивных сирен. Парубки взялись за руки и, словно тралом, оттеснили народ к ветрякам, придавили беспокойные людские валы, утихомирили их. Когда над селом затарахтели моторы двух летаков «Р-5», когда их парные крылья пронеслись над немыми крылами ветряков, внизу образовалась невероятно глухая тишина. Слышен был только посвист легших на бок, скользящих фюзеляжей да потарахтывание двигателей. Летаки друг за другом, еще раз прошлись над выгоном, словно примеряясь, с какого боку сесть сподручней. Один за другим коснулись резиновыми колесами плотно затравеневшей целины, подняв небогатую пыль. Подкатили к ветряным мельницам вплотную, чуть ли не упершись носами в их каменные основания. Тут-то все и началось. Медноголосыи оркестр визгливо ударил туш. Баяны ревели свое, гармони — свое. Басовитые мужские голоса смешались с визгливыми женскими покриками. Творилось такое, что трудно передать. Оно и понятно — событие! Не каждый день случается, что в Новоспасовку прилетают гости из Москвы. Да какие гости! Добро бы незнакомые загадочные лица — было бы все понятно и нормально. А то ведь своя жинка: Полина, Полька Дудничка!.. Вон и мать подалась ей навстречу, и брат Иван, и сестра Надия. Полина не успела спрыгнуть с крыла, как они уже рядом. Обхватила седую голову матери, прижала к себе.

— Ма, это Саша! — Полина по-детски взяла мужа за руку, подвела к Федосии Федоровне. Мать, не проронившая ни слезинки, когда здоровалась с дочкой, вдруг дала волю слезам. Поправив высоко поднятые на кожаный шлем очки, Александр Осипенко — моложавый белолицый мужчина — гладил тещу по вздрагивающим плечам, не зная, как и чем ее успокоить.

— Пойдемте, детки, до дому! — произнесла Федосия Федоровна.

Полина расхохоталась, сдирая с головы тугой шлем.

— Вот так сказала! А люди? — она кивнула на притихшие толпы.

Мать не растерялась, простодушно ответила:

— Шо люди? Нехай все идут до нас: двор великий, места всем хватит!

Волноваха поспешил на выручку. Широко улыбаясь, взял большую ладонь Полины Денисовны в обе свои ладони, пожимал, тряс ее руку, говоря дорогой гостье всякие самые высокие слова. Полина то и дело повторяла:

— Спасибо, Петро Маркович, спасибо!

У трибуны получилась заминка. Каждому хотелось дотянуться до Полины, подержать ее за руку. Да и сама Полина не торопилась ставить ногу на высокую ступеньку. Она казалась постаревшей. Такой полной ее никогда не видели. Или, может, кожаные меховые куртка и брюки, — брюки убраны в сапоги, — так ее раздали вширь.

Она пока не замечала Антона. Он же следил за ней во все глаза. Ему не верилось, что эта чужая женщина, прилетевшая из далекого далека, и есть та Полька, его соседка, которая часто бегала к Балябам во двор, называла Антона то крестником, то женишком. Та Полька, которая угощала его паслёном, спасала от бешеных побоев на льду речки Берды, та, которая целовала его в хатыне на птицеферме, что у акацийного леска, угощала яичницей, а затем молчаливо и зло, как он считал, изменила ему, выйдя замуж за Степана Говяза. Теперь вот с Осипенко подружилась… Антон искал в ее лице что-нибудь знакомое, прежнее, но ничего не находил. Чуть мелькнувшая похожесть, когда она открыла рот в улыбке, тут же пропала. Увидя в верхнем ряду ее зубов, — первый справа, — вставной, сверкнувший золотым бликом, Антон заключил: чужая!

Полина не замечала Антона. Она пока никого не замечала, потому что была переполнена тем большим чувством встречи с родиной, которое туманит глаза, овладевает целиком и сердцем, и сознанием, не оставляя места для чего-либо другого. Она всех увидит, всех узнает, но погодя, потихоньку, поэтапно. В первые же минуты она видела только целое — родину.

Волноваха кивнул Мостовому: пора. Сиплым от волнения голосом председатель сельсовета начал:

— Шановна Полина Денисовна! — поклонился ей, обратился к ее спутнику: — Дорогой наш гость Александр Степанович! Мы рады за такую честь, шо вы не погребовали нашей глухой слободой, затерянной в далеком степу, шо вы нашли ее и тут сели.

Волноваха, недовольно сверкнув голубизной глубоко запавших глаз, мысленно предостерег Мостового: «Куда ты повел, в какие дебри тебя потянуло? Давай проще, ближе к делу!» Но Мостовому уже трудно было свернуть на ровно укатанную дорогу, и он продолжал трястись по кочковатой целине, сам не предполагая, куда его вынесет.