Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 36)

— Да, его авиаполк перебазировали сюда.

— Тесновато на острове-то.

— Остров ничего, большой, места хватит. Вот аэродром карликовый. Взлетные полосы коротки. Дальнему бомбардировщику разбежаться трудно.

— Неужели достигнут Берлина?

— Посмотрим.

Антон затаил дыхание, а сердце его зачастило: «Полетят на Берлин?! Видно, к тому все идет. Баржи с бензином приходят под усиленным конвоем. Баржи с авиабомбами… Сегодня вот тоже привели… Хорошо бы стукнули гадов!..» Он даже с ноги сбился, запрыгал, толкая соседей по строю. Додонов заметил нестрого:

— Баляба, опять коники выкидываешь?

— Порядок, товарищ лейтенант! — ответил Антон, которого разбирала веселость. «Сейчас мы эти тыквочки пошвыряем», — подумал о бомбах.

Баржу разгружать — матросу дело знакомое. За долгую службу он столько груза переворочает, что, пожалуй, можно из него составить немалую гору. И мины, и торпеды, и снаряды, и тралы, и параваны, и глубинные бомбы. Теперь вот — авиационные. Пока не приходилось с ними возиться, но премудрость, видать, и тут невелика. Матросы об этом говорят так: «Сила есть — ума не надо».

Но все-таки приступили к делу с опаской. Вперед пустили бывшего командира БЧ-3 Додонова и его торпедистов.

— Ерунда, они же без взрывателей! — уверяли торпедисты. — Ничего быть не может.

А вдруг! Шут их знает, что они думают, те бомбы.

— Баталер Бестужев, ко мне! — Антон дурачился, игривое у него сегодня настроение. — Берись, Тима, крутанем в первую смену.

Ребристый деревянный ящик, в котором упакована двухсотпятидесятикилограммовая штука, зацепился за корму люка.

— Стоп, стоп, лебедка!

— Безрукие вы там, что ли? Оттягивай!

— Пошла лебедка!..

Огромная упаковка закачалась на стропах, поплыла над баржой, над пирсом, зависла над уготованным для нее транспортом: тележкой, что по рельсам катают.

— Трави помалу!

Позванивая стопор-пальцем, лебедка раскручивалась в обратную.

У ворот проходной остановилась черная «эмка», из нее вышли трое, приближаясь к пирсу. Капитан-лейтенант Гасанов, проворно крутнувшись на одной ноге, придерживая кобуру с наганом, побежал навстречу прибывшим. Не доходя метров пяти, остановился, скомандовал в сторону пирса, где шла выгрузка:

— Смирно! — Начал докладывать: — Товарищ контр-адмирал, третья батарея работает по выгрузке авиаснарядов.

— Вольно!

— Вольн-о-о!..

Контр-адмирал поздоровался с Гасановым за руку. На его рукаве блеснули широкая и средняя нашивки, выше нашивок — большая звезда, в середине которой золотой канителью вышиты серп и молот. Он подошел поближе к месту разгрузки. Обращаясь к Гасанову, кивнул на работавших моряков:

— Экипаж эсминца «С»?

— Все, что осталось.

— Негусто.

— Часть на вахте у орудий.

— Негусто, — еще тише повторил контр-адмирал. — Лотохин погиб?

— Считаем погибшим.

— Отличный офицер. Жаль Лотохина. — Вроде бы вспомнив что-то, обратился снова к возвышавшемуся рядом Гасанову: — Да, почему не взяли катера прикрытия?

— Прикрытие было!

— И что же?

— Лотохин отпустил катера. Не хотел ими рисковать. Свежело. Полагал, к ночи заштормит вовсю. И вот…

Серые живые глаза адмирала потускнели. Больше для себя, чем для кого-то еще, заметил:

— Дорого платим за науку…

В душе Антона вроде бы надломилось что-то. Весь день у лебедки он молчал. Возвращался в строю молча. После отбоя лежал долго с открытыми глазами, не засыпая. Все думал, думал. «Дорого платим за науку… Дорого платим? Значит, не умеем воевать… Не умеем?! Не может быть!» Что-то в нем раздвоилось, разошлось в противоположные стороны, будто из одного Антона выросли два и каждый из них оспаривал свою истину, стоял на своем. Один верил в нашу силу, в нашу правоту. Верил в то, что отступление временное, вот-вот ударят наши армии, вот-вот погонят немцев обратно. Другой сомневался. Другому казалось, что все пропало, все рухнуло. Фашистские войска уже к Таллину подкатываются, безнаказанно движутся по Украине, по Белоруссии… «Нет-нет, тут что-то не так! — не соглашался первый. — Почему же они не ударят? Почему их не погонят?..» И тут два разных Антона в негодовании, в тоске по переменам сливались снова воедино.

— Тось, пошто зубы точишь? — Бестужев нашел его плечо в темноте. — Не скрипи, соснуть охота, — попросил.

Баляба, словно не слыша просьбы, пристал с расспросами:

— Коноплю видел? Где мичман?

— Пошто прицепился? Не ведаю я.

— Лотохин утонул или его подобрали немцы?

— Какой репей. Откуда мне знать?

Колтунов терпел-терпел да и не вытерпел:

— Мореманы, хватит языки чесать.

Умолкли на какое-то время. Затем Бестужев начал шепотом:

— Знаешь, как я-то выскочил?

— Ну…

— Слушай. Показалось мне, продрог я у орудия. Прошу главстаршину: «Позволь, смотаюсь в кубрик, бушлат накину». Одна нога здесь, говорит, другая там, говорит. Подался я бегом. Влетаю в кубрик, а бушлата-то и нету. Вспомнил, в баталерке оставил. Отстукиваю трапами вниз, открываю баталерку. А меня как саданет о переборку — понять не могу, что такое. То ли залп дали, то ли на мель наскочили. Мотнул это я головой, очухался — и деру наверх. А на волю не могу. Я и сюда, я и туда — мать честная, заклинило все выходы. Перекосило люки-двери. Во, думаю, хохот. Бушлат держу в руках. Потом кинул. На кой, считаю, мне этот, когда тут пахнет деревянным бушлатом.

— И што?

— Вот те «и што»! Сообразишь нечто сразу. Совался, совался, как слепой щенок, во все углы… Решил по вентиляционной трубе пробиваться наверх. Открыл решетку, влез кое-как внутрь, а продвинуться нету мочи. Застрял, и все тут. Потом, видать, сильно смерти забоялся: заходил весь плечами-бедрами. Пресмыкаться, стало быть, начал — пошло дело, продвинулся. Высовываюсь наверх, гляжу — на палубе никого. Кренится палуба. Схватываю обломок — и в воду. Обломок-то не простой оказался — трубчатый. Открытый конец трубы я утопил, держусь, как на понтоне…

Антону вспомнилось, как он когда-то переплывал Берду-речку на перевернутом ведре. Уцепишься обеими руками в дужку ведра, молотишь ногами по воде и плывешь себе за милую душу. Можно продержаться сколько угодно. А Тимка, выходит, на трубе плавал. Живучий, холера, из западни выскочил и в воде не растерялся…

Часовой, что у входа поставлен, заглянул в помещение.

— Салаги, слышали?

— Что?

— Самолеты-то пошли-и-и!..

— Куда?

— Куда-куда. Закудахтал!

Все знали куда, но старались не называть вслух, сглазить боялись. Каждый считал: все может быть. Путь дальний, опасный — невыносимо трудный путь. Но зато ежели достигнут цели!..

И уже никто не спал. Никто не мог спать…

Перед утром в кубрике появился Гасанов. Вид у него был непривычный: в трусах и в тельняшке, босой, простоволосый. Сел у порога, обхватил руками худые колени, сморщил лицо, выдохнул тяжело и вместе с тем радостно:

— Отбомбились…

— По Берлину?

— По центру города. Евгений Николаевич сам водил машины. Преображенский!..