Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 105)

— Уже близко.

Капитолина обомлела от доброй вести.

Кедрачев-Митрофанов посчитал, что наступила пора и ему сказать слово. Обращаясь скорее не к Козодоеву, а ко всем остальным, заметил:

— Чур только «звездной болезнью» не болеть. Пусть звания растут сами по себе, приходят каждое в свой срок, а то и раньше. Пускай! Но гоняться за ними, добывать их — последнее дело.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Проснувшись, Юрий лежал, не открывая глаз, слушал утренние шорохи, звуки, ловил домашние запахи. На кухне мать стучала загнетками, звенела сковородкой. За окном слышалось шарканье метлы по убитому до цементной твердости двору, доносилось тупое постукивание топора о колоду: дед Охрим старался по хозяйству. Утренний ядреный воздух, врывавшийся в раскрытое окно, едва уловимо был подгорчен сладковатым чадом сгоревшего бензина, смешанного с машинным маслом. Сразу стало понятным, что отец уже успел перекусить, вывести мотоцикл из сарая, уехать в бригаду.

Юрию показалось, что по-дневному сильное солнце уставилось в глаза, греет, слепит их, еще не открытые, ощутимо давит, вызывая кружение в голове и розовую метелицу вокруг. Не размыкая век, он гадал, что бы это такое могло быть? Солнцу не вовремя заглядывать в эти окна — оно заглянет сюда только после полудня. Возможно, Волошка, зеркальцем балуя, наводит зайчика? Но у такого зайчика луч холодный, а тут просто-таки теплом дышит. Юрий услышал осторожное посапывание, открыл глаза. Перед ним стояла его сестренка. Ночная рубашка ее из белого сатина была не по росту велика, доставала до пола, наглухо закрывая ноги. По-маминому изжелта-белые, давно не стриженные волосы едва заметно курчавились. На маленьком личике ярко выделялись глаза. Они крупно темнели, требовательно и любопытно уставившись на Юрия. Руки, сложенные на животе, прижимали к телу тоненькую книжицу.

— Как тебя зовут?

— Полицька.

— Подруги у тебя есть?

— Ага.

— Кто?

— Тетя Клава.

— То мамина товарка! — возразил Юрий. Он знал тетю Клаву — Клавку Перетятько, помнил ее хорошо. Высокая, нескладная, с хрипло-басовитым мужицким голосом. Ее, говорят, даже коровы на ферме боятся. А вот Поля и мама с ней дружат. Чем она их приговорила? — Мамина товаришка! — повторил Юрий.

— И моя! — настаивала на своем Поля.

— А что ты хочешь?

— К тебе.

— Не боишься?

— Вчела боялась, — она пока еще не выговаривала «р», — а сегодня нет.

— Почему?

— Мама сказала: ты наш Юласька.

— Похож?

— Похожий.

Он высвободил руки из-под легкого пикейного одеяла, протянул их к сестренке. Но та отступила на шаг, слегка прищурив крупные круглые глаза, попытала:

— Ты цитать умеешь?

— Умею, — во весь рот улыбнулся Юрий.

— Тогда посунься. — Подошла, передала брату книжку, проворно юркнула под одеяло. — Цитай!.. — Щекотно царапнула холодными пальцами ног его коленки.

— Любишь книжки?

— Ага.

— А кто тебе читает?

— Тетя Клава.

«В самом деле крепко дружат», — подумал Юрий о Полинке и тете Клаве.

— Мамке некогда.

Паня приоткрыла дверь, заглянула в комнату. Глаза ее радостно затуманились.

— Уже пристроилась, говоруха! Не дашь человеку и отдохнуть с дороги.

— Неплавда, — обиделась Поля, — никто его не будил…

— Ма, я сам ее покликал, — оживленно заговорил Юрий, обрадованный появлением матери. От нее пахло теплым подсолнечным маслом, жареным луком. «Наверно, картошки отварила, подливу приготовила, — подумал Юрий, — знает, чем угодить». — Сам, сам!..

— Заступник какой явился!

— А который час?

— Сонечко только на вершок поднялось.

— Так рано?

— Ты думал!

— Никакого гомону, тишина такая… — удивился Юрий.

— Какой тебе гомон нужен?

— Коров выгоняют в череду, бугай голос подает, чередник батогом стреляет.

Паня подошла поближе, присела на краешек кровати, сложила руки под грудью.

— Нема, сынок, череды. Нема коров. Пастухи перевелись.

— Як це так? — непонимающе спросил Юрий, привстал на локте.

— Сдали скотину в колхоз. За плату, конечно. Да ты лежи, лежи… Что тут такого? Сдали, и все. Кормить же нечем. Сено, солома строго идут на фермы, и то не хватает. Знаешь же, счас этого животноводства развелось — страх великий! Овцефермы, свинофермы, птицефермы, телятники, крупный рогатый скот, водоплавающая мелочь… И все механизировано. Поилки, кормушки, доилки, сушилки. Очистка стойла и та механическая. Вот я и говорю: дома держать скот невыгодно; хлопот полон рот, а толку чуть.

— Свое молоко, своя сыворотка!.. — вставил Юрий.

— Дед Охрим сходит на зорьке с бидончиком до ларька… Помнишь, возле бывшей конторы Котовского?.. Вот тебе и вершок, и кисляк.

— Не весело!

— Вроде бы скучновато… Но пораться дома со скотиной надоело. Да и с кормами ж, говорю… Овчинка выделка не стоит. А получилось как? Сперва пришло распоряжение сверху: сдать коров. Ну, тут бабы подняли гвалт: как без своей коровы? Испокон жили с коровой, а тут — расставайся. Растерялись. Кто сдает, кто нет. Да и наверху, видать, твердого мнения не оказалось. Разнобой получился. Новый циркуляр спущен: кто желает, пускай ведет свою скотину обратно до двора. Но охотников тоже мало оказалось. Стали привыкать без коров. В лавке масло купила, и ешь себе спокойно.

— А есть?

— Когда как.

Юрий уже не мог лежать. Перекинул Полинку через себя к стенке, сел, спустил длинные ноги на пол.

— Так дойдет до того, что и петушиного голоса не услышим.

— Возможно, и не услышим.

— Что ж за село будет?

— Со стороны оно, конечно, приятно послушать и певня клич, и коровий мык. А пораться дома с худобой ой как тяжело.

— Скучно так…

— Нам, сынок, скучать некогда. Крутишься в делах и не замечаешь, чи брешут собаки, чи их тоже нема.

— В селе должна быть воля, природа.

— Конечно, сынку. Свобода — она и есть свобода; никто не спорит. Только скажу тебе, если бы мне кто в кухне кран для воды поставил, чтоб я не шлепала до солодкого колодезя в нижний проулок, або если бы еще и газ провел для плиты, — ей-право, в ножки бы тому поклонилась… На нашей Чапаевской улице асфальт положили — не нарадуются люди. А другие улицы раскисают на полгода, стоит такое багно — ноги не вытянешь. Хай ей лихо, такой природе!..

Дед Охрим возле сарая набивал метлу на держак.