Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 104)

— Тихая моя, насчет шиньона тебе и карты в руки!

— Как это? — подняла голову Галина.

— Не вертись! — бережно подтолкнула в затылок подруга. — Есть кто близкий в Архангельске?

— Как не быть?

— Перекажи, пускай у морячков из загранки попытают. — Капитолина прицокнула языком. — Тебе шиньон пойдет: головка маленькая, аккуратная.

— А тебе?

— На мою тыкву потребен сильно здоровый парик.

— Наговаривай!

— Не видишь, что ли?

— Твой вернется, обязательно привезет что-либо такое…

— Твой много привозит?

— Мой забывчивый…

— Сидят в воде, что сомы. Они, видно, и на берег не вылазят. Не туристы, чай. Иные хлопоты…

Первым на пороге появился Кедрачев-Митрофанов. Передав хозяйке бутылку «Цимлянского игристого» и коробку шоколадных конфет, наклонился к ее щеке, чмокнул, сказал, изображая растерянность:

— Где же остальные?

— Проходите, проходите!..

— Ранний гость… — начал было он.

— Первому — лучший кусок пирога! — перебила его Галина.

— Вообще-то я голоден, откровенно намекаю. Раиска не покормила. Говорит, кто же отправляется на банкет с набитым желудком?

Кедрачев-Митрофанов зарозовелся с мороза. Рассыпанные по переносью веснушки казались крупнее. Припухлые губы разъехались в улыбке.

— Почему без супруги? — принимая шинель от Кедрачева-Митрофанова, удивился Козодоев.

— Сожгут дом!

— Кто?

— Мои архаровцы. Пацаны. Не рискует оставлять одних. Бывает, заведутся — впору вызывать наряд конной милиции.

Максим Козодоев тронул гостя за локоть, подвел к буфету.

— Иван Евгеньевич, целевую!

— Растолкуй, что-то я не понимаю, видно, поглупел с холоду!

Козодоев кивнул в дальний угол комнаты, где светлым квадратом голубел экран телевизора. Зная страстную болезнь своего командира, пояснил:

— Сейчас будут передавать хоккей. «ЦСКА» — «Спартак». За победную шайбу армейцев!

— Погоди-погоди! Я тебя еще не поздравил с повышением звания.

Козодоев собрал морщинки у глаз. Крутой его лоб зарозовел, отсвечивая глянцевито.

— Успеется…

— Добро, коли так! Ну, давай. Три-четыре… — скомандовал Кедрачев-Митрофанов. Дирижируя рюмками, оба в один голос прорепетировали, подражая болельщикам на трибунах: — Шай-бу, шай-бу, шай-бу!..

Не успели они опорожнить рюмки, кося глазом в сторону экрана, как в дом ввалились гости. Пришли офицеры, те, кто свободен от службы. Тут и Толоконников с тяжелой, запунцовевшей от колючего ветра нижней челюстью, и мелкорослый, широкий в талии турбинист Буцаев, и лейтенант-торпедист Окунев, и коренастый крепыш с черной чуприной Находкин, и старпом.

Едва повесив шинель, Виктор Устинович Алышев (он не мог не прийти на торжество: Галина, жена Козодоева, доводилась ему племянницей) заглянул в комнату, где стояли у серванта с откинутой крышкой бара хозяин дома и самый ранний гость — Кедрачев-Митрофанов.

— Ну, молотки, молотки! — похвалил иронически. — За Кедрачом не угнаться, честное слово, проворный до крайности.

— Здравия желаем, товарищ капитан первого ранга! — официально и сдержанно поздоровался Кедрачев-Митрофанов.

— Добрый вечер… — Козодоев запнулся, решая, как обратиться к Алышеву: то ли по-служебному, то ли по-домашнему. Глядя в его добродушное крупное лицо, на куцые седые усики, на искрящиеся добрыми огоньками глаза, почувствовал себя раскрепощенно. — Здравствуйте, Виктор Устинович!

— Здорово, сынок! — Он притянул к себе Максима, обнял его. — Вот и почеломкались, как говаривал один мой старый друг, — вспомнил Антона Балябу, который предлагал в особо торжественных случаях — после долгой разлуки или при тревожном расставании: «Давай, Витек, почеломкаемся на всякий случай». Алышев тут же добавил, глядя Козодоеву в глаза: — Расти большой!..

Кедрачев-Митрофанов напряженно следил за хоккеем, весь нетерпеливо подергивался, то одобрительно вскрикивая: «Хо-го!», то недовольно махая рукой: «Ах!..»

Алышев продолжал с ним разговор в том же ироническом духе. Нельзя сказать, чтобы он недолюбливал командира лодки. Нельзя сказать и того, чтобы сильно его переоценивал. Но было в его отношении нечто необычное, какая-то излишняя возбужденность, переходящая в придирчивость, какое-то недовольство. Это происходило, вероятно, из-за того, что Кедрачев-Митрофанов не признавал опеки, не терпел, когда его, что называется, дергали по мелочам. Человек строптивый, командир слишком самостоятельный и любивший подчеркнуть свою самостоятельность, он не всегда нравился Алышеву. Виктор Устинович, добрый по натуре, вспыльчивый, но отходчивый, ценил тех командиров, которые иногда не гнушались ему поклониться. После действуй по-своему, никто тебе подкрылки не подрежет. Но поклонись иногда, покажи, пускай для виду, что нуждаешься в начальнике, и за это он тебе сотню грехов скостит.

— А знаешь ли ты, хоккеист, кто больше всего болен игрою?

Назревал острый момент у ворот «Спартака», потому Кедрачев-Митрофанов не ответил, а только кивком головы да неопределенно приподнятой рукой показал, что слушает Алышева, хотя и не может в данную минуту отвлечься.

— Старухи-пенсионерки! — заключил Виктор Устинович.

Кедрачев-Митрофанов оглянулся, собрал в гармошку кожу на лбу.

— Новое дело…

— Точно тебе говорю. Факт проверенный.

— Откуда такие сведения?

— Был я недавно в Москве, попал в одну компанию. Сосед по столу, телевизионщик, делился заботами: говорил, стоит не показать какой поединок — оборвут телефоны на студии, засыпят письменными протестами. И всё они, бабы-отставники.

— Почему? — недоуменно развел руками собеседник.

— От покоя, от беззаботности. Нервная система человека просит, чтобы ее возбудили, пощекотали чем-либо… Передача как рюмка водки для иного.

— Возможно. — Кедрачев-Митрофанов только повел плечами, не стал спорить.

Установили раздвижной стол, до пары ему из кухни принесли кухонный. Плотно усаживались, гомоня вразнобой.

— Мать моя, сегодня у нас рыбная кулебяка!

— Позвольте, это хрен или редька?

— Соус анчоус!

— Приготовиться к погружению. Открыть аварийные захлопки! — Это значило: открыть бутылки.

Когда среди шума и гама послышалось требовательное: «Обмыть звездочку!» — Козодоеву налили рюмку водки, опустили в нее три звездочки (он ведь теперь старший лейтенант!), попросили выпить: такой обычай.

Спустя некоторое время Виктор Устинович встал, держа в правой руке переполненную рюмку, в левой зажав накрахмаленную скрипучую, как белый капустный лист, салфетку.

— У английских моряков есть хорошая традиция: первый тост за королеву. Не худо бы перенять умное дело. У нас ведь тоже есть свои королевы, они нисколько не уступают иноземным. — Значительно поглядел на Галину. — За ваше здоровье, королева данного государства! Будь счастлива, Галочка, — добавил по-отцовски.

— Ой, кажется, я опоздала! — Капитолина влетела в комнату так, будто за нею гнались.

— Ваше здоровье, Капа! — загудело застолье.

— Ой, что вы, смеетесь, наверно? — смутилась.

— Точно, точно, пьем за женщин. — Алышев качнул в воздухе рюмкой. — Скоро будешь своего встречать.

— Все жданки прождала…