Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 106)

— Як спалось, морячок?

— По-домашнему.

— То добре!.. Что ж рано схватился?

— Привычка. В шесть ноль-ноль — подъем. Дальше уже не сон, а томление.

— То так. Помню, бывало, на службе трубу заслышишь, хоп — и уже на ногах.

Дед белый весь, словно выкрашенный. Показалось, за эти два года он особенно постарел. Морщинистая шея заметно истончилась, лопатки выпирали костистым горбом, в пальцах рук — старческое подрагивание. Еще лето стоит на дворе, а он уже успел нарядиться в ватную фуфайку, обул валенки.

— Замерз, дедусю?

— А ты думал! По утрам прижимает. Знаешь, яка роса холодна?

— Август не кончился!

— Цыган чув шо сказал? Пришел Спас — держи рукавицы про запас… Як ты там, на морях? Що за служба?

— Плаваем, дедусю, потихоньку.

— Да нет, мабуть, не дуже потихоньку, бо Антон рассказывает, по глубокому ходите.

— Разно случается.

— Так-так!.. — Охрим Тарасович примерил в руках метлу, перевернул ее помелом вверх, пристукнул держаком об камень. — Казал опять же батько твой, к примеру, на Севере нырнуть в воду и где-нибудь аж на далеком Востоке вынырнут. Случалось?

— Приблизительно… — помялся в нерешительности Юрий.

— А дыхать чем? Вы ж не рыбы — люди, жабров у вас немае.

— Дыхаем воздухом, дедусю, як и все.

— Где ж его, воздуху, столько напасешься?

— Сейчас, на новых лодках, воздуха хватает.

— Як це так?

— Специальные устройства разлагают воду на водород и кислород.

Дед Охрим качнул бело-молочными вислыми усами, восхитился:

— Придумают же, анафемы!

Он понес метлу к колодцу, утопил в бочке с зазеленевшей водой.

— Нехай отмокает, а то сильно ломкая.

Охриму Тарасовичу не понравились Юркины брюки: чересчур заужены, вроде бы не по-флотски.

— Чего це штаны таки тощеньки? Тэ!.. — махнул рукой недовольно. — И на матроса не похожий. Вот батько твой, Антон, носил, то — да! Як Балтийське море. А у тебя не штаны, а дудочки. Таке черт-те что. Як подстреленный. Ты на приказчика больше похожий, чем на матроса.

— Мода такая. — Юрко оскалился крупнозубо, потянулся с хрустом в плечах, погладил грудь, обтянутую тельняшкой, обрезанной на манер майки. — Раньше носили широкие, теперь узкие.

— Через ботинки не налезут. За всяким разом разувайся, — усмехнулся с ехидцей. — В коленках не жмут?

— Хочешь, чтоб я казацкие шаровары носил — в мотне быка можно спрятать, так?

— По крайней мере видно было, что люди не голые ходят. А вам материи не хватает, чи шо?

— В шароварах, дедушко, на лодке незручно: за всякие винты-скобы будешь цепляться, в люк не пролезешь. Казак гулял в просторной степи и штаны себе справлял, как степь, просторные. А на корабле вьюном надо виться, тут чтоб все подобрано, в обтяжку.

— Служить долго собираешься?

— Пока послужу.

— А там на сверхсрочную?

— Видно будет. — Юрий потер крупный подбородок, передохнул, что-то решая. — Думка такая вызревает, чтобы в училище податься… Интересная штука, дедуся, потаенное судно. Заманчивые дела в будущем открываются.

— Потаенное, кажешь?

— Ну да, подводную лодку так в давности называли.

— Добре сказано.

— Представляешь, ни льды, ни штормы, ни морозы, ни снежные заряды — все нипочем. Как волшебный челнок, может сновать по любым широтам, обшаривать все закутки. По-моему, флот в будущем весь уйдет на глубину.

— Балакай!..

— Точно тебе говорю. Атомным лодкам уже сейчас пространство не предел. Все суда — и пассажирские, и грузовые — будут подводными и с атомными двигателями.

— Побачимо!..

— Чего смотреть? — Юрий уже не на шутку распалился. — Мы преступники перед будущими людьми: сжигаем в топках столько угля, столько леса, пускаем по ветру столько нефти, газа! А можно обойтись, оказывается, всего несколькими заряженными ТВЭЛами.

— Темно балакаешь, внучек. Для моей головы це не под силу. Слава богу, я раньше умру, чем вы все под воду полезете! — Охрим Тарасович даже задохнулся от нахлынувшего волнения. — Фух, хай тебе лихо! Наговорил семь бочек арестантов! Ты про что-нибудь путное со мной побалакай — буду слухать. А сказки мне без дела.

— Сказки?.. Могу поклясться!

— Не дуже горячись. Нам и в степу работы хватает: озимую сеять, кукурузу убирать…

— Не обязательно всем уходить под воду. Автоматика может управлять теми судами, — будто оправдывался в чем Юрий, — Знаешь, какие уже есть приборы, какие умные машины?..

— Меня, лагода моя, хватило только на трактор. Дальше, пробачь, не потяну: головы недостает. А вы робить, як знаете: хочете — в воду лезьте, хочете — под землю зарывайтесь. То ко не натворите делов!..

На пороге показалась Параскева Герасимовна.

— Чоловики, бросайте работу, снедать пора!

— Ма, а папаша где? Як же без него?..

— Сказал, на часок. Но у него часок бывает длинный, як у цыгана кнут. Боюсь, до обеда не дождемся.

— Умыться хоть… — Юрий повел вокруг вопрошающим взглядом.

— Сей момент! — оживился Охрим Тарасович. — Подставляй холку, полью холодненькой из колодца. — Он проворно заработал крутилкой. Вытянув ведро воды, поставил его на сруб, качнул, отливая переполненное. — Нагинайся!

Юрий подступился к низкому, долбленному из серого камня корыту, спугнул медлительных, медового цвета, пчел, сидевших на тускло-зеленых лишаях, которые плавали в степлившейся воде корыта-поилки. Сдернув майку-тельник, попросил деда:

— Гайда!

Огнем обожгло лопатки. Покрякивая и отфыркиваясь, закидывал длинные ручищи за спину, старательно потирал ребра, похлопывал себя по груди. Закрывшись поданным матерью полотенцем, с усладой прижимал его ко лбу и щекам, глубоко вдыхая любый до боли полотняно-домашний запах.

Кто-то сильно хлопнул по спине, хрипло пробасил:

— Здорово, полундра!

Сняв с глаз белую пелену рушника, Юрий увидел отца. Вчера ночью на аэродроме, куда отец приехал на мотоцикле встречать Юрия, он не успел разглядеть его как следует. Отец показался прежним. А вот сейчас… Лицо обветрено до землистой темноты, стянуто паутинками морщин. Губы блеклые, в запекшихся трещинах. На висках редкая подбель седины. И по скулам тоже, по мелкой стерне чуть отросшей бороды то там, то сям время обронило седину, похожую на соляные блестки. Посерел батько. Но чуб нависает все так же задорно, молодо. И густые брови смоляно лоснятся.

Антон долго обстукивал, облапывал сына, словно проверяя, цел ли он, здоров ли. По прищуренным, ярко светившимся глазам было видно, как ему дорога́ эта минута, как он любуется своим детищем.

Крякнув, он неожиданно пригнулся, схватив сына за широкий флотский ремень:

— Давай «на пояса»!

Точно так он хватался в прошлом за ремень Семки Беловола, ныне выросшего в генерала, за ремни Йосыпа Сабадыря, Миколы Солонского, Гната Дымаря. А Юрию вспомнился Лазурка, который в момент борьбы норовит стукнуть тебе в нос огненно-кудлатой головой, чтобы ты кровяной юшкой захлебнулся.