Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 107)

Долго возились, сопя, похожие на молодых бычков-забияк, которые, упершись лбами, кружатся по двору, осклизаясь клешнятыми копытами на сухом.

— Хватит вам, сказились, что ли! — Паня ударила Антона полотенцем, которое успела снять с сыновьего плеча. — Вечно ты, батько, выдумываешь.

— Не мешай!.. Держись, потомок, кидаю через себя! — Но не кинул, пожалел. А мог бы кинуть. Понял, силы хватит. Он дернул Юрия на себя, присев, рывком оторвал его от земли. — Теперь ты весь мой, — с трудом, через одышку, заявил отец. — Захочу — на стожок положу, захочу — через загату брошу.

Антон поставил сына на ноги, оттолкнул от себя. По выбеленному от напряжения лицу Юрия словно судорога пробежала. Криво передернув обидчивыми губами, передразнил отца:

— Кину, кину!.. Гляди, пуп развяжется!

Паня всплеснула руками, слыша такую дерзость.

— Рази ж на батьку можно так!..

— А чего он хитрит?.. Честно надо. Лазурка какой выискался!

Антон обнял сына за плечи. Ему по душе Юркина горячность, сам из такого же соленого теста слеплен.

— Силен, салага! Молодец, не сдавайся, если даже на лопатки повален.

Охрим Тарасович закачал головой:

— Ну, перец, чистый перец!.. — Вспомнил: — А вот Лазурка в начальники выбился, чув?

— Як?

— А так! Директором кирпичного завода в Ольгино. Над Красным обрывом завод слепили, заметил, нет?

— Успел отслужить срочную?..

— Уже месяц как дома.

— Лазурка не промах, — то ли одобрил, то ли осудил Антон.

Ему захотелось прийти к Терновым не обычным путем — с улицы, через калитку, а появиться со стороны сада, как тогда, в ту далекую, славную пору, когда он был еще подростком. Юрий перелез через глухую земляную загату, огораживающую участок, ступил на едва заметную тропку. Сердце его то замирало, и тогда он ощущал холод в позвоночнике, то частило, нагоняя жару до испарины между лопатками. Остановился, усмиряя свою торопливость, медленно, с нарочитой затяжкой отряхивал брюки от пыли и семенной травной мелочи, которая налипла, когда брал препятствие. Сорвав лопушиный лист свеклы с бордовыми яркими прожилками, снял им голубовато-пыльную зеленцу лебеды с зеркально-хромовых ботинок. Заправив поаккуратнее белую форменку под брюки, разгладил складки под широким ремнем, стараясь подвинуть бляху так, чтобы приходилась как раз по центру. Подергал воротник-гюйс то одной, то другой рукой за кончики, убирая на нем морщины. Обеими руками взялся за бескозырку, посадил ее на голове поудобнее, сбив чуть к правому уху, мотнул головой, прогоняя ленточки за плечи. Пока занимался собой, все внутри поулеглось. Зашагал успокоенно по тропе в сторону хаты, призывно белевшей за стволами деревьев.

Лука Терновой словно знал, откуда следует ожидать гостя, стоял у летней хатыны, поставив ногу на серый каменный каток, глядел в сад. Увидев Юрия, поправил плисовую повязку на пустом глазу, протянул навстречу руку.

— А, вот и потравщик! — обрадованно и вместе с тем смущенно улыбаясь, продолжал шутить. — Теперь я тебя из рук не выпущу! Ты что же это, тятькин сын, наломал веток, обнес яблоньки начисто и скрылся, и немае тебя.

Юрий принял игру. Поднимая руки вверх, залепетал по-пацанячьи:

— Ой, не буду, дядечка, не буду, токо мамке не кажите!

Лука Терновой желал бы обнять этого высоченного хлопца, прижать к себе, не отпуская ни на час. Но желание такое исходило не оттого, что был переполнен добрым чувством к Балябиному отпрыску, к этому щеголевато вырядившемуся матросу, вовсе не оттого. Луку беспокоила судьба его старшей дочери. Отцовским чутьем он понимал, что вот она, ее доля. И если ее упустить, в доме навсегда поселится смута.

Робея, Терновой поздоровался заискивающе:

— Як батько-маты? Чи все живы — не хворы?

— Доброго и вам здоровья!

— Проходьте, проходьте, гостем будете! — Лука, кланяясь, отводил руку в сторону, словно бы указывая путь, по которому необходимо следовать Юрию. — Чи надолго до нас завитали?

— Отпуск, — неопределенно сказал Юрий.

— Так-так… Горячая у вас служба и сильно продолжительная.

— Коротко быть на корабле нет расчету: только освоил механику — и домой, а служить когда? — зачем-то (от волнения, что ли?) начал всерьез объяснять Юрий, оправдывая долгий срок морской воинской обязанности.

Терновой, не вникая в суть слов (голова переполнена совершенно иными помыслами), поддакивал:

— Правда ваша. Истинно верно: токо пришел — уже собирайся до дому. Негоже так, конечно, непорядок…

Юрия тоже не разговор о службе занимал. Он, сдерживая дыхание, бегал глазами по сторонам, приглядывался к окнам, не покажется ли в них смуглое, закутанное платком по самые глаза лицо той, которая, быть может, уже выбросила его из памяти, быть может, давно знается с каким-либо студентом, — Юрию думалось почему-то, что именно со студентом. И нет ему ненавистней сословия, чем студенческое. Прямо классовая ненависть закипала в нем к институтским народам. И он понимал почему. Во-первых, потому, что самому не удалось пойти на учебу, служба загребла. Во-вторых, Нина собиралась туда поступать, но так и не написала, поступила ли. Что было думать Юрию? Ясно, приняли: отличница! А не пишет потому, что какой-то счастливец подвернулся, помешал написать, перехватил руку. Если бы не приход Луки Тернового, батьки Нининого, к Балябам, если бы не материно письмо Юрию об этом, кто знает, решился бы Юрий ступить ногой на данное подворье или нет.

Лука Терновой с претящей угодливостью показывал на входные двери:

— Загляньте до комнаты. Она там. Может статься, побалакаете о чем. Вы ж вместе в школу бегали.

Юрию сделалось не по себе: батько подталкивает парубка к своей дочери. Омерзительное занятие! Его охватило негодование, раздражение. Появилась решимость: бросить все и убежать из этого густого сада, из этих душных низовых зарослей. Юрий переспросил сквозь зубы:

— Кто — она?

— Да Нинка же, кто еще!..

— А может, я не до Нинки торопился? — издевательски-грубо кинул в лицо Терновому.

— До кого ж вы? — растерянно заморгал живым глазом Лука.

Юрий смягчил удар. Натужно усмехнулся, показывая белые, с синеватинкой, крупные зубы.

— До Наны, до матери… до вас! — добавил, заглядывая с прищуром в землисто побледневшее лицо хозяина.

— Я так и говорю! — обрадовался Лука. Краска снова прихлынула к его лицу. — До нас пришли — значит, заходьте!.. — Он взялся за дверную ручку, щелкнул клямкой, но дверь не поддалась. — Вот лихо!.. Нинко, Нин!.. — позвал громко. — Видчины! — постучал в ближнее окно — никого. — Ходимте через сарай! — пригласил, открывая дверь. — Чи, може, заснула трохи?.. Глядите под ноги!.. — предупредил. — Щоб не перечипиться, бо тут темновато.

Они прошли сараем, поднялись по ступенькам, вошли в кухню. Между стеклами окон и темными шалями, которыми окна были занавешены, резко зудели мухи. В кухне пахло перекисшей опарой и сушеными грушами.

— Чи никого нема? — сам себя спросил хозяин. — Нин!.. Идить за мною, — провел Юрия в светлицу или, как говорят в Новоспасовке, в залу. В зале темно, окна закрыты ставнями, занавешены изнутри наглухо чем-то темным.

«Как в жмурки играют!» — недовольно подумал Юрий. Нахлынувшее было волнение куда-то пропало. Спокойное равнодушие овладело им. «Куда меня ведут? Что я тут забыл? Чего набиваюсь?..» Успел повернуть назад, но Лука Терновой поймал его за рукав, подтолкнул вперед, в девичью спальню.

— Нин, а хто до нас пришел!.. Не знаешь? — загадочно пропел отец счастливым голосом. — Встречай гостя! — Он дотронулся до лопаток Юрия, словно убеждаясь, что гость здесь, никуда не подевался, и, ступая на носки, удалился неслышным шагом.

Юрий молча привыкал к темноте. Когда глаза пообвыкли, ясно различил сидящую боком на убранной кровати Нину. Одетая в темное, она все яснее проступала на матовом фоне беленой стены. Тонкая, с опущенными плечами, мертво сложенными на коленях руками, она казалась чужой, незнакомой. Волосы гладко причесаны, коса закинута за спину, голова в наклоне. Юрию показалось, губы ее сжаты до белизны, лежат скорбно-тонкой складкой. Уголки рта пугают необычно темными канавками. Зачем-то снял бескозырку, сдавил ее в кулаке, спросил:

— Что с тобой?

— Ничего…

— Шо ж ты така смутна?

— Не знаю…

Бывает так. Надвигается чугунным заслоном туча. Тяжело закрывает пространство. Посвечивают по небо-краю синие всполохи, глухо вздрагивает земля. Разом налетает шквалистый ветер, хватает за космы тополи-белолистки, гнет их долу, треплет нещадно. Гроза тем часом подходит вплотную. Молнии вилами-тройчатками ширяют напропалую, ударяя в грудасто-синие тугие облака, стегают наотмашь по косогорам, расчахивают напополам стволы старых берестов, охватывают клубовым огнем высокие скирды соломы. Гром лупит кувалдой по железным крышам. Мир вокруг заволочен пылью, поднятой с дороги трухой, выхваченными из закутов перьями, поднятым с огородов палым листом, летучим бурьянным семенем и всякой иной бросовой легкостью. Все вокруг стало на дыбки, неистовствует, кружится, звенит, грохочет, стонет, улюлюкает. Ждешь, хлынет ливень, смоет все живое, унесет в тартарары. Конец света!..

Но проходит неистовство, злая предтеча. Следует тихий росистый дождь. Мир притихает на время, спокойно впитывая в себя отрезвляющую прохладу.

Они сидели друг возле друга на кровати молча. Весь тот хаос, который бушевал в их сердцах, в их сознании столько времени, смирился. Буйная предтеча измотала их, опустошила до сладостного безразличия.