Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 109)

Радостное Полинкино щебетанье среди пирамидок и крестов, шелест зеленой листвы молодых деревьев и прелый дух свежей глины, вывернутой лопатами, буйство мира и безмолвие могилы поразили Антона. Ему стало несвободно. Сердце защемило тоскливо. Руки опустились в изнеможении, и во всем теле появилась вроде бы какая-то надорванность. Память его залихорадило. Ему показалось, что он понимает Фанасово горе, что он и сам не однажды уже терял свое дорогое дитя…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Во дворе, у крайнего окна хаты, возвышается составная, собранная из железных тонких труб мачта. Три оттяжки тонкого троса удерживают мачту от напора ветров. На самом верху размещена горизонтально трубчатая телевизионная антенна. Ниже укреплена рама вертикальной антенны. Она краснеет медной проволокой, намотанной в виде увеличивающихся ромбов, издали похожа на рамку, затканную паутиной. Горизонтальную антенну аисты было приняли за поставленное на шесте колесо. Они опустились на трубки, пулеметно потрещали длинными клювами, принялись лагодить гнездо. Из-за гнезда вышла суперечка между Охримом Тарасовичем и Антоном, который шестом порушил аистово начинание.

— Не будет тебе удачи! — погрозил сыну отец.

— По-твоему, краще от телевизора отказаться?

Антенны подняты чуть ли не в каждом дворе. У одних, как и у Антона, стоят они на оттяжках, у других прикреплены к акации, у третьих пристроены к причелку хаты, а то к дымовой трубе приторочены. У кого двойная, у кого одинарная. Горизонтальные трубки обычной антенны нацелены на Бердянск, на ретранслятор московских передач. Ромбическая, вертикальная, ловит своим решетом волну из Донецка.

После позднего воскресного обеда Юрий с Володькой подались в центр, на танцы. Паня принялась купать Полинку. Охрим Тарасович с Антоном отлаживали телевизор. Старый Баляба стоял в хате у раскрытого окна, глядел на густо рябящий, перебивающийся дрожащими полосами экран. Антон находился на дворе, проворачивал металлическую мачту, держась за приваренные к ней ручки, находя антенне самое выгодное положение, прислушиваясь к замечаниям отца.

— Возьми трошки вправо!

— Так?

— Во-во. Еще чуток!

— Даю!

— Ну, переборщил! Крути обратно!

— Отойди от окна, я сам буду дивиться в зеркало!

Дело в том, что шкаф с зеркальной дверкой, стоявший в противоположном углу, ясно отражал весь экран. И Антон зачастую, вертя антенну, смотрел через окно на дверку шкафа и по зеркалу настраивал.

— Вот невыкопанное лихо! Ну, дивись сам. — Охрим Тарасович отошел от окна, уселся на диван, терпеливо дожидаясь полной отладки.

Иногда они, поругавшись при настройке антенны, вели перебранку на протяжении всей передачи. То лениво перекидывались замечаниями, то схватывались не на шутку.

Сегодня у обоих на уме был Юрий, его непонятная молчаливость, его скрытность. И отец, и дед (Паня тем паче!) хотели знать, сватает он Нину или отложил до другого раза. Но Юрий ходил с завязанным ртом, о Терновых ни слова.

Раздражаясь по пустякам, Охрим Тарасович замечал при появлении Антона:

— Таке черт-те что показывают! Вскрики-выбрыки. Ноют, хрипят, гундосят. Рази так спивають?..

— Дай послухать.

— Шо там слухать? Нечего слухать. Души немае!..

— При чем тут душа?

— Як при чем? Це диво! Чем же тогда, по-твоему, спивать, як не душою? Помнишь, як раньше спивали?.. А знаешь, на гулянках-игрищах як все робится? Берешь в руки гармошку або балалайку, граешь або танцуешь — сам себе добываешь усладу. А теперь ты иждивенец!

— Ну-ну!..

— Тунеядец, вот кто! Ждешь, шо тебе в рот положат. Разляжешься на диване, что кот на теплой лежанке, и просишь, шоб тебе пятки щекотали.

— Будто бы?

— А як же? Безголосые стали. Патлы, бакенбарды, бороды завели, носки-костюмы-сорочки як у попугаев, а души нема… Цяцьками ее не заменишь. Ты думаешь, почему попа уважали, слушались? Потому что слово говорил крупно, весомо, не всуе. И обстановка вокруг такая, что не зашалишь. Пьянствовали меньше, похабщины не слышалось: за грех считали!..

— В церковь зовешь?

— К торжественности. К высокому слогу. Дедов-прадедов помнить, родню и родину почитать. Прошлое уважать, все беды, а также победы не забывать. Ось моя душа. Без нее нету людины.

— Кто же с тобою спорит? Что взъерепенился?

— Телевизор только балует всех.

— Не виноват он. Телевизор добра штука: до мене в хату пожаловал весь белый свет. Я вижу и слышу все, что творится на земле. Меня врасплох не застанешь.

— Каждый сидит в своем закуте, глядит в свой коробок, як индивидуал когда-то.

— Напротив, каждый смотрит одно и то же. Отсюда и в мыслях единство, и забота общая возникает.

Паня вошла в залу, услышала пререкания, заметила добродушно:

— Воюете?

Охрим Тарасович подвинулся, освобождая ей место на диване.

— Угомонилась щебетуха? — спросил о Полинке.

— Кажись, уснула.

На облицовке белой «Волги» прикрепили два переплетенных кольца, крашенных под золото. На крышку капота посадили большую куклу, увязав накрепко. Разноцветные ленты протянулись лучами от куклы до ветрового стекла. По крыше машины тоже пущены ленты радугой. К дверцам и окнам привязаны яркие банты, прищемлено за хвостики густое сеево цветов.

В машине пахнет духами и любистком, новой материей и ваксой, щедро потраченной на хромовые ботинки. В букет запахов резко было ворвался табачный дух сигареты, раскуриваемой Лазуркой, который сидит рядом с шофером. Ворвался и тут же улетучился, потому что Нана, сестра невесты, сидевшая на заднем сиденье, за спиной у Лазурки, протянув руку через его плечо, вырвала из-под его носа сигарету, выбросила в окно. И все облегченно вздохнули. А Лазурка Сабадырь — дру́жка жениха Юрия Балябы — даже бровью не повел.

Сзади, плотно прижатые боками Володьки и Нанки, млели жених и невеста. Юрий в своем обычном матросском одеянии: темно-синяя суконка с гюйсом, черного сукна брюки, хромовые ботинки недавней выдачи, бескозырка с белым чехлом. На черных погонах тонкая золотая лычка поперек (старший матрос!) да отпечатанные желтым две буквы, обозначающие название флота: «СФ» — Северный флот. На груди у морячка, понятно, ни орденов, ни медалей. Одна-единственная награда посвечивает белой эмалью — значок «Отличник ВМФ».

Нина справа от Юрия. Она сдавила пальцами его руку, перехватив ее выше локтя, держится крепко, даже рука немеет. При покачивании и встрясках налегает на руку Юрия, ощутимо касаясь бугорком своей груди, от чего у Юрия пьяно холодеет позвоночник. Юрий искоса поглядывает на Нину — даже глазницы побаливают от напряжения. Видит прямой тонкий нос ее, густо напудренный, потому неестественно белый, дрожащие розовые крылья ноздрей. Замечает, что нижняя губа Нины толще, пышней верхней, она чуть оттопырена. Нина облизывает ее раз за разом, и губа от этого блестит. Над верхней губой еле заметный золотистый пушок. В ушах — сережки с бирюзовым камушком. На груди кулон с изображением царицы Тамары — подарок Юрия. Платье у невесты из белого шелкового полотна, легкая фата. На ногах молочного оттенка туфли на высоких каблуках.

И Володька, и Нанка сидят напряженно. Только Лазурка чувствует свою значимость и необходимость. Он то и дело поворачивается назад, подмаргивает Юрию карим навыкате глазом, повторяет совершенно неподходящую к данному случаю фразу:

— Были и мы рысаками!

Юрий улыбается Лазурке поглупевшей от счастья улыбкой, жмурит глаза, будто говоря: «Знаю, знаю. Ты парень не промах!» Мысли уносят его далеко. Он уже видит Нину в Снежногорске. Она хлопочет в квартире на третьем этаже… Именно на третьем, как у Козодоева!.. Юрий приезжает рейсовым автобусом из дальней бухты. Сходит на остановке «Дом офицеров», торопится. В тесной прихожей снимает и подает Нине фуражку лейтенанта с золотым крабом, Нина примеряет ее на себя, встряхнув волосами, спрашивает: «Личит?»

Вместо ответа он хохочет, берет ее на руки, несет, несет куда-то. И уже ни комнат, ни стен, ни дома, ни Снежногорска. Горячий песок под ногами, солнце над самой головой, перекипающее желтыми валами, теплое до неправдоподобия море. Где он, куда занесла его фантазия?..

Следом за первой «Волгой», за так называемой свадебной каретой, идет вторая. Рядом с шофером чинно и строго, понимая всю значимость момента, восседает Охрим Тарасович Баляба. Шутка ли, внук женится! Охриму Тарасовичу памятен день своего возвращения в слободу после дальней эвакуации. Шел и думал, что не увидит ни одной живой души — вокруг только смерть и разорение. Но увидел внука! Потому и упал лбом на край колыбели, потому и зашелся сердцем.

Поворачиваясь назад, тая строгую усмешку в белых, густо нависающих усах, поглядывает то на Антона, то на Паню, как бы успокаивая их: «Все, як у людей!» У него за спиной, рядом с Паней, сидит председатель колхоза Алексей Кравец, спрашивает:

— Охрим Тарасович, а помните, как выдавали Полину Дудник за Степу Говяза?

— Хо-го! Як же не помнить? Такой поезд двигался, что конца-краю не видать. Вся слобода села на колеса!

Антон, заслышав упоминание о Полининой свадьбе, подобрался весь. Ему привиделось, что стоит он вон у того старого тополя, а мимо него скачут бешеные тачанки. Тогда тоской исходил юнец-неровня по утраченной невесте, а теперь вот уже сам сына женит. Радоваться бы следовало, но все равно что-то холодное сосет под сердцем. Отчего бы это?