Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 111)

— Девчат за Полярным кругом немае, одни чоловики, — продолжал на полном серьезе Ваня.

— А як же они без жинок обходятся? — недоумевал Митя.

— Хто як может!

Когда выбрали все мороженое в ближнем лотке, толпа подалась за Юрием к дальнему.

— Только, чур, одним мороженым не отделаешься!

— Еще бы! Горилку, как говорится, резервируем за собой! Чуешь, Юрко?

— Не глухой!

— То-то!

— Шо пристали к человеку? Разве не видели, все Балябино подворье столами уставлено. Готовится пир на весь мир.

— Кем готовится? Хозяева все тут!

— Соседки орудуют. Там их полный взвод во главе с Клавкой Перетятько. И жарят, и парят, и самогонку гонят.

— На счет самогонки не бреши! Я видел, фабричную водку в лавке закупали. Скажи, Проша?

— Точно. Повну машину привезли.

— Гульнем!..

— Да не все.

— А что, ты рази не хочешь?

— Хочу, да боюсь, стаканов не хватит.

Некоторые уже успели где-то хлебнуть. Ломая порядок, пробивались к жениху, обнимали, тычась посизевшими носами в уголок тельняшки, рябящей в вырези на груди, гундосили:

— Юрка, мил корешок, помнишь, как на Голубиную балку ходили?

— Помню, помню, только мороженым меня не пятни!

— Помнишь, петровские баштаны обносили?

Гости недовольно загомонили:

— Вечер воспоминаний устроили!..

— Тоже ветераны нашлись!

— Отойдите, не мешайте человеку угощать солодким!

Родители невесты отстали от свадебного поезда. Машины было цепочкой спустились с Котовского квартала по крутому проулку в «Румынию», вытянулись строем вдоль усадьбы Терновых, ударили в клаксоны. На гудки вышел хозяин Лука Терновой. Он склонился у окна второй «Волги», попросил:

— Сваточки дорогие: вы, Охрим Тарасович, батька наш ридный, и вы, Антон Охримович, что заместо брата нам теперь, и вы, свахо Параскева Герасимовна… И председатель наш дорогой, товарищ Кравец. Поимейте сочувствие и не гневитесь сильно. Запарка и неувязка получилась. Резервы мои, одним словом, еще не подтянулись. Жинка моя, распродьявол ее забери, укатила с Васей Совыня на его лайбе легковой аж у Мариуполь. Выехали ни свет ни заря, токо на восходе небушко засерело. Обещались единым моментом обернуться, а вот до сих пор нет… Я бы ее и не пустил, так чем взяла, окаянная, говорит, хочу свашеньке, поскоку мы теперь ближайшие родственники, сюпризу преподнести. Что за сюпризу задумала раздобыть, не сказала. Во, говорит, когда скажешь, то уже получается не сюприза, а обыкновенный подарунок. — Лука Терновой почти до пояса влез в окно машины. Он дышал сипло, разгоряченно, заполнив салон сладковато-пряным духом сливовой крепкой перегонки.

Алексей Кравец откачнулся назад, сидел напряженно, терпеливо выслушивая горячее Лукино излияние.

Терновой продолжал:

— Бес ее знает, шо за баба такая непутевая. Сидела-сидела, потом на тебе, полетела! Свадьба — це ж такое дело, что ломать нельзя, а она вон что!..

— Як тут быть? — обеспокоилась Паня.

— Дорогие сваточки, не входите в сомнение. Мы за вами следом. Должны явиться с часу на час. Догоним. Вася прижмет — будем вместе. Он же, сукин кот, летает, як муха!

— Добре летает, дело известное, — усмехнулся в кулак Антон, вспомнив, как Вася однажды «летел» с горы, что под Макортами — греческое село так называется.

— Я то и говорю! — подтвердил разомлевший от сливовой перегонки Лука. — Проворный!

— Догоняйте! — подытожил затянувшийся разговор Охрим Тарасович. — В крайнем случае, правьте на наше подворье, там не разминемся.

— Сказав, як припечатав! — Лука вылез из одного окна, полез в другое, переднее. — Любый наш батько Охрим Тарасович, дай я тебя поцелую!.. — Он успел ткнуться носом в хрящеватое сизо-белое ухо старого Балябы.

— Нема часу, нема часу!.. Трогай!.. — попросил шофера Охрим Тарасович.

Лука еще какое-то время бежал за машиной, держась за ручку дверцы.

Выезжали из города Мелитопольской дорогой: широкое шоссе с односторонним движением, выложенное бетонными плитами. На подъеме, праворуч, — мемориальный памятник в честь погибших в Великую Отечественную войну. В пологой чаше — Вечный огонь. Чуть в стороне поднята каменная плита. Камни, камни!.. В каждом городе, в каждом селе. Как вехи памяти народной, как напоминание о давних днях, о людях, тех, что были рядом, — простых и незаметных, теперь ушедших в легенду. Обелиски, плиты, надолбы — живые свидетели подвига, хранители имен… Они еще теплы теплом ушедших, до них еще больно прикасаться, как до незарубцевавшейся раны. Но пройдет время, может, десятилетия, может, века, сменятся поколения, и когда уже не останется ни одного из тех, кто помнит, кто своими глазами видел страшное лихолетье последней войны, когда молодые народы заживут вокруг своей удивительной и неизвестной для нас жизнью, тогда эти камни, которые кричат нам о боли и крови, поостынут на ветрах времени, посекутся нещадными дождями, на них появятся морщины-трещины от морозов и пекучего солнца, сойдет полировка, пооботрутся острые углы и прямые, как у штыка, линии, поосядут курганы могил, — тогда, может быть, для тех, будущих народов, наши обелиски превратятся в обыкновенных каменных баб. Пусть будет… Но сегодня, теперь, сию минуту, они еще горят пожарами, истекают кровью, гремят орудийными громами, лязгают железом. И Антон, и Кравец, и Охрим Тарасович, и Паня, и десятки других, кто постарше, стоят на горячих плитах у беспокойно ворошащегося малого огня и видят большой огонь, слышат, как подрагивает земля под ногами от тяжелых разрывов.

Юрий глядел на чашу с высокими языками прозрачного пламени, подбитого по краям желтизною, испытывал покой, умиротворение — он слушал тишину. За Юрием — его сверстники. На лицах торжественность. В душе у каждого скрытая жажда чего-то шумного, яркого, внезапного, как выстрел. Покой их томит, тишина угнетает. Потому они так свободно кинулись к кузовам, потому таким ярким всполохом поднялись музыка и гомон.

Машины пересекли Ольгино, на окраине взяли вправо, пошли по узкой асфальтированной дороге к Бердострою. Собственно, никакого Бердостроя уже не существовало, стройка давно закончена, остались широкое Бердохранилище да насосная станция, нагнетающая давление в трубы, но по старинке все зовут это место Бердостроем.

Песенно-цветастый поезд миновал птицеферму, спустился с пригорка к шлагбауму плотины. Милиционер-охранник Йосып Сабадырь, — он покинул сельпо, закончил милицейские курсы, с прошлой осени его назначили сюда, — вышел неторопливо из сторожевой будки.

— Кто такие? — шумнул, облизнув посинело распухшие губы.

— Свои!.. — закричали в десятки глоток.

— Выкуп! Без выкупа — ночевать вам тут до зимних холодов.

Лазурка поставил темную кирзовую сумку Нане на колени, попросил:

— Вручи моему пахану. Там обед — мать передала.

Нана охотно выпрыгнула из машины.

— Дядя Йосып, ось вам гостинчик. Открывайте ворота!

— Для такой крали на полную распашку! — Йосып взял сумку в левую руку, правой отвязал конец троса от стояка, повел за собой шлагбаум на раскрытие.

— Юрко, хай тебе счастит!.. Нина, держи его за холку крепко, а то Балябы, знаешь, норовистые анафемы!.. Поехали.

Когда вторая машина поравнялась с Йосыпом, Антон высунулся из окна.

— Скоро сменишься?

— В восемнадцать ноль-ноль, — по-военному отрапортовал Йосып.

— Жду!

— Беспременно!

— Батьку тоже!

— Ага!

— Может, мимоходом Миколу-лекаря прихватишь?

— Могет быть…

— Гнату Дымарю я переказывал. Обещался подъехать. Всей коммуной соберемся!..

— Гораздо бы!

По самому хребту плотины протянулась булыжная мостовая. Она ограничена бетонными столбиками. Столбики ярко побелены, снизу подбиты черной каемкой. Слева разгулялось широкое озеро спокойной воды, справа, за плотиной, — низкий перепад. Бурлит вода, вырываясь из отводного канала в основное русло Берды. Покачивают сталистой зеленью шипучие камыши. По левому берегу тянутся левады, густо уставленные клубами верб, по правому — открытые огородные участки рабочих Бердостроя.

Машины вышли на бугор, легли курсом на Мариупольское шоссе. Антон еще долго не отрывал взгляда от белого силикатного кирпичного здания насосной станции, от гребешка осокорей, вставших заставой на том берегу озера.

— Кажется, только вчера было, — вспомнил он свою работу на стройке.