Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 112)
Охрим Тарасович после долгого молчания откликнулся:
— Время скачет, як норовистый конь. За хвост его не удержать.
— Куда це мы едем? — спохватилась Паня. — Пора бы до дому. Гости уже, мабуть, сходятся.
Алексей Кравец ее успокоил:
— Должно быть, моряк Егорий захотел на дальние ставки подивиться, объехать всю новоспасовскую землю.
Охрим Тарасович оживленно вмешался:
— Столько насмотрелся наш матрос, не дай бог! Действительно-таки всю землю объехал. Это ж токо подумать: в самом Ледовитом окияне побывал! Когда-то наши казаки Петровскую крепость держали, Фурштат. Из ружей по неприятелю палили. А теперь вон куда кинуло — на край земли! Як токо там люди живут?
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
По возвращении в Снежногорск Юрий Баляба получил у баталера новые погоны с двумя поперечными лычками: ему присвоили звание старшины второй статьи. Вскоре демобилизовался и уехал домой насовсем Калачев. И на его место старшиной команды торпедистов был назначен Баляба.
Первым поздравил Юрия Владлен Курчавин. Он подал руку:
— Держи, начальник! Только чур-чура не задаваться и хвост торчмя не ставить!
— Сочиняй, сочиняй…
— А что, я вашего брата, мелкого начальника, знаю. Чуть выбьется — и ну подчиненным салазки заламывать.
В разговор вмешался Назар Пазуха:
— Хочешь сказать: не так паны, як паненята?
— А что?
— Юрко не такой.
— Зажмет вязы промеж колен, узнаешь.
— Будешь нерадивым, зажму, — прищуркой улыбнулся Баляба.
— Во, слыхал! Так мы теряем лучших друзей, — то ли смеялся, то ли говорил всерьез. Поймешь ли Курчавина?
В атлантический поход Юрий Баляба уходил уже старшиной команды. Там впервые он и ощутил явную возможность военной провокации. Американские самолеты пролетали над плавбазой «Лу́га» на бреющем, обдавали лицо горячими тугими ударами воздуха, оглушали ревом двигателей.
Из похода вернулся, завидуя ребятам, которые пошли на лодках с задачей опоясать земную окружность. Он мысленно прикидывал курс, сожалея, что не пересечет пролив Дрейка, не пройдет мимо мыса Горн у самой оконечности Южной Америки. Правда, наверняка тех диковинных земель никто не увидит: лодки весь путь покроют в подводном состоянии, но все же. Одно сознание, что ты находишься так невероятно далеко, в тех местах, о которых знал только из учебника географии, большим теплом греет. И это же на всю жизнь останется такое завидное чувство: «Я там был!» Утешал себя тем, что поход не последний и что, может быть, еще придется увидеть многое за годы службы.
Юрий все время ловил себя на том, что переполнен радостью. Глаза жадно светились, губы то и дело тончились в улыбке. Спохватываясь, пытался хмуриться, ходить со сдвинутыми бровями. Но из этого ничего не получалось. Стоило на время забыться, как брови сами пружинисто раздвигались, зубы оскаливались синеватой ясностью. «Словно копейку нашел!» — укорял себя, испытывая стыдливую неловкость. И еще ловил себя на том, что глядит на мир не только своими глазами. Рядом теперь находилась Нина. Он как бы мыслил за двоих, ощущал за двоих. Думал о том, чтобы его радость была их общей радостью. Он чувствовал Нинину руку у своего локтя. Ощущал сладковато-терпкий запах любистка, слышал суховатый шелест шелкового полотна, из которого сшито ее белое платье. Она так и стояла перед ним в белом, словно бы и не переодевалась после свадьбы. На самом деле он уже на второе утро видел ее в домашней кремовой кофтенке и в будней серой юбке. Нина схватилась рано, кинулась было в сарай задать корму корове, в саж накормить кабана. Но, не обнаружив скота, растерянно развела руками, спрашивая свекруху Паню:
— Як же вы живете?
— Так и живем. К скоту бегаем на ферму, за мясом — в ларек.
— В ларьке не всегда случается.
— Курицу режем.
— Ой-ой!.. — Нине такое не в привычку. У Терновых дома своя ферма. Бегать до ларька не приходится.
Словно бы и не расставался с Ниной. Хотя пришлось расстаться еще до своего отъезда. Перед началом занятий в институте подался с ней на автобусе в Бердянск. Носил ее широкий чемодан из фибры, набитый всяким добром. Сперва зашли в институт. Затем побывали в общежитии — окно ее комнаты как раз напротив центрального входа в парк имени Шмидта. Подумал тогда: «Может, перевестись Нине в Ленинград? Все-таки ближе будет!..»
Нина с ним всегда. Только до свадьбы ему казалось, что она все время от него убегает, хоронится. Теперь же — тулится к нему. Хотя они и не вместе, но все равно она при нем. Он чувствует ее тепло, видит широко раскрытые темные глаза, замечает подрагивание розовых тонких крыльев носа, густой устойчивый румянец на смуглых щеках. Нина все время как бы торопится куда-то, жадно ловит каждый взгляд, каждое движение Юрия.
— Тебе хорошо? — то и дело спрашивает он ее.
— Да! — обеспокоенно соглашается она. И все чего-то ждет, о чем-то думает, в чем-то сомневается.
— Что с тобой?
— Боязно как-то!
— Отчего?
— Не знаю.
— Мы вместе. Что же еще?
— Не верится… Не могу прийти в себя.
— Чего боишься?
— Ты уедешь.
— Снова приеду.
— Дождусь ли?.. Все кажется так непрочно, не насовсем. Лучше бы нам было побраться после твоей службы.
Нинины опасения, Нинина тревога не передались Юрию. Так славно у него на душе, так ровно. И все время приподнятость, переполненность. Такое ощущение, будто находишься на могучем поплавке и он тебя держит на самой поверхности, у всех на виду.
И еще что-то новое, чего он не мог объяснить, пришло к нему. Словно бы что-то открылось, в чем-то прозрел. Он начал ясно ощущать себя, осознавать всего. Ему сдавалось, и внутри себя он видит все до мельчайших подробностей, и вовне все замечает и ощущает. Иногда увлекался самоощущением, самоанализом до головокружения. Сотни раз задавал себе неразрешимый вопрос: почему Я именно Я? Почему вот эти руки, это тело принадлежит мне, а не кому-либо иному? Только я их чувствую, только я ими повелеваю. Меня никогда раньше не было, хотя мир существует миллиарды лет. Меня после смерти никогда больше не будет, хотя миру не будет ни конца ни края. Что за странное сцепление частиц, которое дало мне право почувствовать, что Я есть Я? Материя, учат, вечная категория. Возможно ли такое стечение обстоятельств, что через триллионы триллионов лет мои частицы снова столкнутся между собою и я вновь появлюсь на свет? Да, но тогда, видимо, сначала должны родиться мои отец и мать, только потом — Я. Но чтобы повторились мать Паня и отец Антон, мир должен повторить их родителей, и так до бесконечности… Но ведь триллионы триллионов!.. — уговаривал свое неподатливое сознание, может же случиться такое стечение, возможен же такой вариант! До крайности хотелось верить в чудо. И совершенно не верилось в то, что придется когда-то уходить из жизни. Умом понимал, как все люди, что бессмертных не бывает, но чувством отдалял тот черный срок на такое расстояние, что сам себе казался вечным.
Подобные размышления особенно тревожили его на «Луге», когда судно с ошвартованными по бортам подводными атомоходами стояло в дрейфе и он по ночам располагался на верхней палубе (в кубрик не хотелось спускаться!) под душными звездами Северного тропика. Он не мог заснуть до рассвета, как ни силился, сколько ни потирал левый бок груди, считая в уме до многих сотен. И ему ничего не оставалось, как предаваться размышлениям. Он глядел на звезды, которые мерцали крупно, ярко, призывно. Старался считать их. Но вскоре бросал безнадежную затею. Пытался группировать их по величине и яркости. Прикидывал в воображении, какая получилась бы фигура, если бы, скажем, вон ту группу соединить прямыми линиями. Только теперь он действительно убедился в том, что первыми астрономами были древние пастухи и мореходы. Вот так же они лежали под открытым небом, глядели вверх на звезды. А когда часто и подолгу наблюдаешь предмет, он как бы перед тобой начинает раскрываться.
Тут же мысль возвращалась к его старой основной заботе: каждый осознает сам себя, каждый чувствует только свои боли. И не влезть ему, не побывать в оболочке другого. Пазуха Назар останется Пазухой, Находкин — Находкиным. Они уйдут от Юрия неразгаданными, так же как и он от них. Иногда даже докатывался до мысли, что мир существует таким, каким он, Юрий, его видит и воспринимает. И если, не дай бог, он уйдет из этого мира, вряд ли мир будет существовать. Все превратится в ничто. Все, все: и мудрость лекаря Солонского, выводившего своими целительными мазями Юркины мальчишеские струпья на затылке; и волшебство деда Ковбасы, который вправил ему плечо; и доброта дядьки Ивана — родного брата Полины Осипенко, который иногда подвозил его с поля домой на грузовой машине; и дедушка Охрим, просыпающийся до света, вечно чем-то озабоченный; и бывший председатель Диброва — такой ладный и властный, от которого всегда веяло силой и решительностью; и Фанас Евтыхович — неуклюжий и потешный, в засаленной фуфайке, в валенках, измазанных глиной, открывающий чистую воду; и дядько Василь Совыня́ со своим «Москвичом» — царской каретой, которая несла Юрку на легких крыльях в Андреевку, чтобы спасти ему руку; и Лазурка, с которым бегал к плотине Бердостроя купаться, ловить рыбу; и смешная «Полицька»; и увалень, тяжело сопящий в ходьбе Волошка, с которым так часто затевал потасовки к без которого не мог обойтись ни минуты… Самым широким миром всегда оставалась для него родная слободка. Он чувствовал ее у себя за спиною, чувствовал со всеми ее большими и малыми делами, с ее простором и волей, неторопливым течением времени. Закрыв глаза, мог по памяти представить всю, как заученное наизусть письмо матери, как трещинки на ее руках, как морщинки под глазами, как ее глуховатый голос, спорую походку, ее родные домашние запахи… Хата, край села, каменная баба, половодье солнца, безудержное буйство степи — то зеленой, то желтой, то черной — тоской и болью сдавливали горло. Мир, который так медленно, долго и подробно открывался ему, входил в него, вдруг, в одно мгновение рухнет, рассыплется в прах, уйдет в небытие… После подобных заключений нехорошо посасывало под ложечкой.