Михаил Годенко – Потаенное судно (страница 114)

Когда взбирался по склону на следующую, заглавную, сопку, чувствовал, что тело лихорадочно ослабло, ноги подламываются. Думал, вот-вот упадет и уже никакая сила не оторвет его от земли.

Саша Томбосов прикрепил вымпел к тонкому стальному тросу.

— В час добрый! — совсем не по-военному сказал Козодоев.

Узкая длинная полоска живой материи, поднятая до самого клотика, ярко запламенела в тусклом поднебесье. Юрий, заметив из-за увала всполох вымпела, подосадовал: «Не стали ждать». Вздохнул обиженно, почувствовал, как подступает к сердцу злость, а с ней и сила.

Он добрался до укреплений весь промокший, измазанный глиной. Опустился у входа в землянку, выложенную из камней, сидел молча.

Фишин с Владленом обнаружили баню. Самую настоящую фронтовую баню с парилкой. Загремели почерневшими от времени алюминиевыми тазами, били в латунный многоведерный бак, звеневший, как колокол. Юрий казался безучастным ко всему. Но в голове его то и дело появлялся неразрешимый вопрос: «Где же они брали воду? Неужели спускались к озеру с ведрами? Безумие. Их же так могли всех перебить!» Он не знал того, что под ближним склоном бурлит крупноструйный родник и вода родника собирается в разложистой каменной кринице. Он все же заметил: и по той же бане, и по просторным помещениям жилых землянок, и по высокой стене укрепления с пулеметными гнездами, и по старому орудию с давно облупившейся покраской, с пробитым щитом, с изогнутым длинным стволом, что люди здесь обосновывались всерьез и надолго. Глядя вдаль на еле заметное при свете дня шоссе, понял и то, как дорога́ была людям высота, ибо, кто владел ею, тот владел всей округой. До этого он недоумевал: за каким дьяволом немцы лезли на верную гибель, штурмуя в лоб обе высоты. Теперь ему стало понятным их отчаяние: пушки, поднятые сюда, почти под облака, не давали им покоя. Вот почему все подступы к вершинам были усеяны длинными деревянными ручками немецких гранат, вот почему здесь так много истлевших немецких ботинок на толстой подошве, вот почему в такой густой перемешке встречаются и наши и немецкие каски, и наши и немецкие подсумки. До его слуха донесся разговор, происходивший между Томбосовым и Козодоевым. Саша спрашивал:

— Товарищ старший лейтенант, зачем Долина Смерти? Я вижу вершину!

— Вершину Славы, хочешь сказать? Значит, Долина Смерти там, внизу.

Юрий понимал, что Козодоев сочиняет, разделяя местности на Вершину и Долину. Все это пространство, сколько охватит глаз, и есть Долина Смерти. Но в то же время соглашался с его своеобразным толкованием.

— Старатели, гляди сюда! — Курчавин показал на валенок, подшитый толстой, прочной, износу нет, полостью.

— Тоже невидаль! — отозвался Фишин. — Солдатская обутка, только и всего.

— Только и всего!.. А это что? — Курчавин слегка пнул ботинком, в валенке сухо застукотели неимоверной белизны кости. — Только и всего…

— Другое дело… — виновато и тихо оправдывался Фишин.

Юрия будто бы сорвало с места. В два маха оказался возле бывшего пулеметного гнезда. Заметил темную лунку, выгрызенную взрывом снаряда. Выше лунки, на ровной каменной площадке, — валенок. У стенки, сложенной из слоистых плит, алюминиево белела фляга. Юрий поднял ее, насквозь пробитую осколком, потрогал рваные края пробоины, заметил надпись, глубоко оцарапанную в алюминий чем-то острым: «Федулов И. С. 1923 год рождения».

— Когда это могло случиться?

— Что? — переспросил, не понимая его, Курчавин.

— Вот это, — Юрий показал на пробоину во фляге.

— Я почем знаю. Не исключено, в сорок третьем. А что?

— Ничего… — отвернулся Юрий. Грея флягу обеими руками, подумал: «А ведь он был моложе меня, прожил всего двадцать…»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Письмо из дома пришло три месяца назад, еще в июне. Сильно изменившимся, неровным почерком Нина сообщала о событии радостном и значительном: у Юрия родился сын, назвали его Андреем. Так решено было заранее по обоюдному согласию молодоженов: если дочка — Нюра, если сын — Андрейко. Нина писала из больницы, еще не оправившись. Получилось не письмо, а коротенькая, косо оторванная записка, стоящая, впрочем, многих дорогих писем.

Что-то новое появилось и в характере, и в облике Юрия за последний год. Вместо суматошной поспешности пришла к нему расчетливая уверенность. Стал он строже и спокойней. Лицо возмужало, потемнело, черты огрубели. Корабль с его бытом, с его интересами занял сознание Юрия целиком. Юрий словно бы слился с кораблем в единое целое, не мыслил себя вне корабля. Ему казалось, он и родился только затем, чтобы попасть на подводный атомоход, найти на нем свое место. Вернее сказать, он об этом так прямо не задумывался и специально себя не настраивал. Вышло все само собою. Процесс был длительным и трудным. Вначале сознание противилось, воля не подчинялась рассудку. Но прошло время — три года срок не малый, — и все образовалось, нашло свои места. Правду говорят: поживется — слюбится. Но и то правда, что противное душе не станет близким, не прирастет к ней, будет отторгнуто как инородное тело.

Корабль и флотская служба с самого начала не были ему чуждыми. Он ведь еще с детства думал о море, настраивался, как говорил отец, «огребать тяжелую, долгую флотскую полундру». И снова видна справедливость другой народной погудки: с кем поведешься, от того и наберешься. Конечно, не по воле отца Юрия зачислили в подводный флот. Не отец выбирал ему службу на новейших атомных лодках. Но не будь именно такого отца, не будь его опыта, кто знает, как бы сложилось у сына вхождение в нелегкий, необычный мир.

Поход отличался от всех прочих. Хотя и то сказать, двух одинаковых походов еще никогда не встречалось. Самое простое плавание все равно чем-то разнится от такого же простого предыдущего. Но тут получено задание уйти под паковые льды, находиться там длительное время, проверяя механизмы, аппаратуру. К походу готовились старательно под наблюдением офицеров различных служб.

Кедрачев-Митрофанов долго не шел на погружение. На недоуменные вопросы замполита Находкина отвечал неохотно и коротко:

— Успеется…

В кильватер лодки шла такая же атомная субмарина под бортовым номером «33». Она была едва различима за белыми высокими бурунами. Вдали, слева по курсу, в сизых сумерках проглядывался силуэт спасателя «Переславля». Шли, соблюдая радиомолчание. Лишь изредка передавали друг другу необходимую информацию светосигнальным фонарем.

На лодке находился Алышев. И это придавало походу особое значение. Каждому было понятно: раз командир соединения с ними, значит, задание получено весьма серьезное. Капитан первого ранга подолгу не задерживался на мостике, не сковывал своим присутствием волю командира. Посмотрев выход из губы, оценив обстановку в открытом океане, тут же спускался вниз, в отведенную ему каюту. Когда лодка находилась в погруженном состоянии и командир ее сидел в центральном отсеке, Алышев также старался меньше показываться ему на глаза. Он если и появлялся в центральном, то ни словом, ни жестом не вмешивался в распоряжения. Сохранял себя, что называется, для выполнения генеральной задачи похода. Иногда только просил:

— Иван Евгеньевич, загляни.

Когда оба заходили в каюту, оставались с глазу на глаз, Алышев, как бы совещаясь, спрашивал:

— Не лучше ли было бы проделать маневр следующим образом? — И спокойно посвящал командира в свои соображения.

Но на лодке, как и вообще на соединении, никто не заблуждался насчет характера «деда». Все знали, что тактичность его держится до поры до времени. А вот слетят стопора — тогда беда. И то еще надо заметить, что «дед» знал, с кем и как себя поставить. С Кедрачом не расшумишься, Кедрач сам любит пошуметь. А есть командиры, которые охотно становятся за спину начальника, ждут указаний по любому поводу, ловят каждый жест. С ними проще, вроде бы хлопот поменьше. Но почему-то нет-нет да и потянет «деда» на лодку к Кедрачу. Иногда он ловит себя на мысли, что успевает у Кедрача кое-чему поучиться, признает за ним талант. Действительно, помнит, бывали случаи, когда думалось: ну, все! Но Кедрачев-Митрофанов в короткие минуты успевал управиться с кораблем, вывести его из опасного положения.

Бо́льшую часть времени, не в течение самой операции, ясно, а на переходах, Алышев проводил за чтением. На этот раз он тоже захватил с собой целую связку книг. И не забыл приказать, чтобы получили побольше кинофильмов. Находкин перед выходом доложил ему:

— Двадцать три киноленты раздобыл, товарищ каперанг.

— Хвалю! Трясти их надо покрепче, береговиков. Они того не понимают, что на глубине без духовной пищи свихнуться можно. Ты как считаешь?

— И то стараюсь. В длительных походах отмечаем дни рождений с именинным пирогом, конкурсы устраиваем, концерты самодеятельности. Некоторые фильмы по многу раз прокручиваем, каждая реплика на память заучена. Случается, зайдешь в отсек, а ребята словами из кино объясняются. Потешно слышать, как об обыденных делах, языком Александра Невского или Богдана Хмельницкого говорят.

Корабли обеспечения рассредоточились следующим образом. Отстав далеко от лодки Кедрачева-Митрофанова, «Переславль» приблизился к берегам конечного острова, лег в дрейф. «Тридцать третья» уклонилась от курса ведущей лодки, пошла в заданный квадрат.