Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 90)

АБУ БАКАР: Маленьких детей, до одиннадцати лет, освободили.

Вечером в пятницу, когда происходит этот разговор, Бараев и Абу Бакар уже сильно на взводе. Их главное требование – прекратить войну, – переданное через разных посредников, от Кобзона до Анны Политковской, конкретно сводилось к следующему: пусть Путин объявит о готовности прекратить войну (вступит в контакт с Масхадовым) и выведет войска из одного из районов. Понимая, что никаких переговоров с Масхадовым не будет, Немцов напоминает Абу Бакару, что тот был готов отпускать заложников в случае частичного прекращения боевых действий. Этот маневр мог привести к положительному результату. Но на беду, за два часа до последнего разговора Абу Бакар узнал, что утром того дня одного из родственников Бараева забрали федеральные военные. (Это тоже есть в материалах уголовного дела.) Абу Бакар рассказывает об этом Немцову.

НЕМЦОВ: А где он, где его забрали?

АБУ БАКАР: Он далек от всего, от всех военных вещей, он даже никогда в жизни оружия в руках не держал, а его забрали уже, это уже факт. Вот сейчас звонит родственник из дома.

НЕМЦОВ: Секунду, подожди.

АБУ БАКАР: Так что вот таких дел достаточно натворили они сегодня даже за один день.

НЕМЦОВ: Нет, подожди, Абу Бакар, давай говорить четко, мы с тобой договаривались о том, что…

АБУ БАКАР: Мы с вами договаривались, договаривались! Ни о чем не договаривались. Мы говорили просто. Если будут требования выполняться – посмотрим. Требования не выполняются.

НЕМЦОВ: Нет, секунду!

АБУ БАКАР: Ни уполномоченного человека… К нам еще никто не приходил, даже не звонили нам.

НЕМЦОВ: Кто не звонил?

АБУ БАКАР: Должен хоть какой-нибудь человек уполномоченный по этим делам от Путина, чтобы позвонил нам, понимаете?

Больше террористы никого не выпустили. Следуя указаниям Волошина, Немцов сам передал телефон Абу Бакара “уполномоченному человеку”, генералу Казанцеву. Тот позвонил через полчаса, назначил встречу на следующее утро и попросил отпустить детей. Абу Бакар снова отказал. А еще через шесть часов заложники увидели, как под потолком появилось желтоватое облако, и почувствовали сладкий запах: ранним утром 26 октября федеральный штаб отдал приказ начать газовую атаку. Начался штурм. Подействовать моментально газ не мог – ни на заложников, ни на захватчиков. Нет сомнений, пишут Дольник и Пилч, что значительная группа террористов оставалась в сознании еще довольно долгое время и могла подорвать взрывчатку, заложенную по всему залу, если бы имела такое намерение. Ответа на вопрос, почему террористы не подорвали зал, нет и уже, видимо, не будет. Как сказал потом следователь Владимир Кальчук, который вел дело “Норд-Оста”, “этого мы не узнаем никогда” ²⁹.

Страна прожила три дня, припав к радиоприемникам и телеэкранам. И в первые часы после штурма невероятное напряжение этих дней сменилось состоянием близким к эйфории. Люди выдохнули. Сам штурм спецназ ФСБ провел блестяще. Террористы были убиты. Здание не взлетело на воздух. Остались в живых большинство заложников – а сначала и вовсе казалось, что чуть ли не все. Это была победа. Зло, пришедшее в Москву, было раздавлено. Триумф еще не закончился, когда в шесть часов вечера в субботу Немцов пришел в прямой эфир Первого канала. Ясной картины, что произошло после штурма, еще не было. Штаб уже признал использование газа и назвал число погибших: 67 человек. Это по-прежнему был огромный успех. Как и все, Немцов испытывал чувство облегчения и победы. Как и все, гордился мастерством и профессионализмом спецслужб. Как и многие, хотел поддержать власть. В этот момент он был вместе с Путиным. (А Путин даже звонил ему и благодарил за мастерски проведенные телефонные переговоры с Абу Бакаром.) “Россия сохранилась как государство, – говорил Немцов, – это был момент истины, и предельно важно, что президент Путин не поддался и не стал вступать с ними в контакт”. Он ссылался на свою последнюю беседу с Абу Бакаром как на доказательство того, что к вечеру 25 октября террористы стали “абсолютно недоговороспособны”. Его вывод: Россия показала всему миру, как надо побеждать терроризм ³⁰. В тот же день с обращением к народу выступил Путин. “У террористов нет будущего, – сказал он, – а у нас есть”.

В это время уже начали появляться новые страшные подробности. После захвата и освобождения наступил третий – трагический – акт драмы на Дубровке. Цифры потерь росли, и чем яснее проступала картина происходящего, чем четче отпечатывались в сознании кадры с безжизненными телами, уложенными в автобусы, тем все более ужасающий напрашивался вывод: этих потерь можно было избежать. Люди умирали ни за что. Они умирали, не получив вовремя антидот, захлебнувшись собственной рвотой, задохнувшись из-за запавших в гортань языков, раздавленные под грудами тел в автобусах. Они погибали, потому что, в отличие от уничтожения террористов, операция по их спасению не была подготовлена вообще. Эвакуацией девятисот заложников никто не руководил. Спасатели не могли отличить мертвых от живых. Не было носилок. Не хватало машин, а водители тех, что были, не знали, куда везти пострадавших. Больницы не были готовы к наплыву такого количества больных с одинаковыми симптомами. Врачи не были готовы к отравлениям. Медики не знали, что делать: состав газа от них скрыли, и он так навсегда и остался тайной. Как отмечают Дольник и Пилч в своем исследовании, этому нет рационального объяснения. Люди продолжали умирать, и через несколько дней появилась окончательная цифра: 130 погибших. Из них только пятеро были убиты до штурма, а все остальные стали жертвами спасательной операции. Насколько чудесным, волшебным выглядело избавление, когда в зал ворвался спецназ, настолько катастрофическими оказались его последствия.

Судя по всему, именно этот момент – момент отрезвления после открывшейся страшной правды “Норд-Оста” – и станет поворотным в отношениях между Немцовым и Путиным. Позже Немцов прямо скажет: “У меня есть в личном плане всего одна история, характеризующая Путина и объясняющая, почему я стал оппозиционером. Это история «Норд-Оста»” ³¹. А тогда Немцов и его фракция предложили провести парламентское расследование, но Дума от предложения отказалась. После этого Союз правых сил сам собрал общественную комиссию. Вопрос о целесообразности штурма комиссия не рассматривала вообще, вопрос о политической ответственности – тоже и пришла к политически аккуратным выводам: штурм был образцовый, спецназ сработал профессионально, но провалена операция по спасению заложников. Основную вину Союз правых сил возложил на главного врача Москвы, который был членом антитеррористического штаба, но не играл в нем серьезной роли. Не факт, что его вообще вовремя проинформировали о штурме и характере предпринятых мер. В середине ноября Немцова, наряду с другими лидерами парламентских фракций, принял Путин. Немцов рассказал ему о результатах расследования: “Я пришел к Путину и говорю: «Вот, понимаете, эти люди могли быть спасены. Мы обязаны возбудить уголовное дело по факту преступной халатности тех, кто их спасал, и наказать их». Он говорит: «Зачем?» Я говорю: «Ну как зачем? Чтобы в следующий раз не повторилось». Он говорит: «Ну, мы же этих людей не вернем, они уже умерли… Зачем будоражить будем?»” ³²

Путин не наказал никого. Из должностных лиц за все, что случилось в эти три страшных дня в Москве, ответственность понес один-единственный полицейский, оформивший московскую прописку для чеченки-смертницы. Однако без политических последствий не обошлось. Уже скоро Путин отчитывал гендиректора НТВ Бориса Йордана за то, что тот якобы показывал в прямом эфире кадры штурма – хотя это была неправда, вспоминает Алексей Венедиктов, и он говорил об этом Путину ³³. Через три месяца Йордана уволят, скоро телеканал НТВ станет таким же рупором государства, как и два других центральных телеканала, и с тех пор в телеэфире Путина уже не сможет критиковать никто.

В катастрофе на Дубровке управляемая демократия не сдала тест на человечность, а Владимир Путин впервые четко продемонстрировал одно из своих главных правил: действия верховной власти не подлежат общественному контролю. И с этим Немцов смириться уже не мог. “После «Норд-Оста» все понеслось”, по выражению Хакамады. Вместо недавнего союзника Немцов отныне видел в Путине своего недруга – и это чувство, конечно, быстро стало взаимным.

Ахмат Кадыров был храбрым и решительным человеком. Когда-то, еще в первую чеченскую войну, он объявлял России джихад, но с тех пор много воды утекло. И когда российские войска вошли в Чечню в октябре 1999-го, Кадыров, тогда муфтий Чечни, не случайно стал их союзником.

Войну ваххабитам он объявил еще в 1997 году, когда Чечня получила независимость и целые села перешли под контроль полевых командиров. Многие мирные чеченцы были недовольны тем, что под их окнами появились стрельбища, что вокруг снуют бородачи с автоматами, что головорезы, приехавшие из арабских стран, ведут себя в Чечне как дома. Ахмат Кадыров хорошо чувствовал эти настроения. Он выступал открыто и публично. Он требовал, чтобы иностранцы убирались к себе домой, а то накличут на Чечню беду. Он призывал чеченских имамов сплотиться против нарастающего бандитизма и настаивал, чтобы Масхадов распустил вооруженные группировки.